истории

«Сизифов труд должен кем-то делаться, вдруг боги зазеваются» Борис Куприянов — о том, почему он перестал реформировать библиотеки

Meduza
06:26, 26 апреля 2015

Фото: Александра Краснова / ТАСС / Scanpix

Вскоре после увольнения начальника департамента культуры Москвы Сергея Капкова от сотрудничества со столичными властями отказался и Борис Куприянов. Один из соучредителей магазина «Фаланстер» и самый известный в России книготорговец Куприянов был одним из руководителей Московского библиотечного центра при правительстве столицы — и пытался на протяжении двух лет реформировать московские публичные библиотеки. В интервью специальному корреспонденту «Медузы» Андрею Козенко Куприянов признался, что многие после его ухода вздохнули с облегчением, и описал свою идеальную библиотеку, в которой «прекрасные московские бабушки на волонтерских началах помогают детям мигрантов делать домашнее задание». 

— Если забить в поисковую систему «Борис Куприянов», то она выдаст три самых популярных запроса: «спасает библиотеки», «уходит» и «уволен». А на самом деле?

 — Я ушел сам, меня никто не выгонял. Хотя многие вздохнули с облегчением. Что касается библиотек, то если они рассчитывают, что я от них отстану — напрасно. Как написала одна бывшая сотрудница библиотеки, уволенная еще два года назад (не буду говорить, за что), и у нас с ней прекрасные, кстати, были отношения: «Наконец-то библиотечный воздух станет чище». Так вот, заверяю — библиотечный воздух чище не станет, потому что мне значительно интереснее заниматься библиотеками с общественной позиции, то есть со стороны, чем с какой-то должностной. Да и возможностей больше. С точки зрения общественного этим в России никто не занимался, и я уверен, что какие-то вещи будет сделать даже проще, находясь вне системы, а не в ней.

 — А как вы в систему пришли?

 — Известный и прекрасный человек Наталья Фишман (бывший помощник руководителя департамента культуры правительства Москвы, сейчас помощник президента Татарстана — прим. «Медузы») завела со мной разговор, потом начала меня просить сделать некий анализ ситуации — что происходит с городскими библиотеками. Мы совместно с голландско-российским архитектурным бюро SVESMI Александра Свердлова такое исследование сделали. Результаты представили Сергею Александровичу Капкову, ему понравилось. Хорошее, сказал, исследование. Поэтому мы сейчас возьмем и все эти библиотеки закроем. Конечно, это была некая разновидность шантажа. Ведь в нашем исследовании, наоборот, говорилось, что библиотеки должны занять очень важное место в городе. А Капков сказал: у меня некому этим заниматься, вы пойдете? Я согласился, исходя из соображения, что уж очень жалко библиотеки, они поразили меня своим потенциалом за те полгода, что мы их изучали. Вот и хорошо, сказал тогда Капков, тогда ты и будешь ими заниматься. Можно начинать готовить документы.

— Вы стали заместителем руководителя московского библиотечного центра при правительстве Москвы. Что это за организация?

 — Организация была создана для реформирования библиотечной сети. Она у нас, и во всем мире это так, представляет собой самую многочисленную сеть традиционных учреждений. Эта традиционность, я не хочу говорить слово «косность», сделала библиотеки очень консервативными. Да, где-то для них купили замечательное оборудование, где-то просто дорогое, где-то построили специальный книжный лифт — бессмысленный, но за бешеные деньги. Все это важно, но глобальных смысловых изменений там давно не было — со времен Надежды Крупской. 

Плюс плохая ситуация с управляемостью и чудовищная ситуация с комплектованием. Откаты при комплектовании в Москве были 15%. А начальникам отдела комплектования библиотек было принято дарить под Новый год путевочку куда-нибудь. И бог бы с ней, с коррупцией и откатами — эти люди просто таким образом зарплату себе увеличивали, не нищую и без того. Но они делегировали полномочия по комплектованию всего нескольким организациям, которые и занимались поставкой книг. Это привело к тому, что средняя цена книги для московской библиотечной сети была на 5% выше, чем продажная цена книги в магазине «Москва». В два раза дороже рынка. Хочу сказать, что все эти антикоррупционные процедуры прекрасно работают в пользу коррупции — высокая цена возникала в результате сговора на торгах. А мы сократили количество аукционов и стали договариваться напрямую с издателями, владельцами прав на книги.

Но самая большая проблема, которая была и остается, — непонимание места библиотек. Ленинка устраивает праздники для горожан — это хорошая история, но у этой библиотеки другая задача: она должна быть хранителем, центром, местом накопления. А библиотека в маленьком спальном районе считает, что она с 20-тью тысячами книг (а если убрать повторы, реально их там пять-восемь тысяч) является хранилищем сакральных знаний.

Мы увидели огромное количество путаницы. Отчетность городских публичных библиотек содрана у библиотек федеральных, а это ведь две разные формы работы. Первые копят и хранят, вторые популяризуют и пропагандируют любовь к чтению и литературе. Разные задачи — разная отчетность. Хорошие библиотеки были просто задавлены бессмысленными действиями. За нужные инициативы их ругали, за исполнение абсурдных распоряжений — хвалили. За первую «Библионочь» (сделанную без поддержки городских властей) многие получили выговоры.

Российская государственная библиотека
Фото: Василий Максимов / AFP / Scanpix

— При этом библиотека старается еще быть незаметной.

 — Да, она закрыта от людей, замаскирована. Коллективное библиотечное сознание видит себя или монастырем, или военной частью. Конечно, не все из них такие, но многие.

15 лет сокращался поток людей туда, но библиотеки научились компенсировать это «правильными» отчетами. Вот будет юбилей канонизации святого Владимира — библиотека подготовит материалы. На них придут посмотреть два человека, но по документам все будет иначе. У нас по документам в каждую библиотеку минимум 300 человек в день приходит. Минимум! В реальности же — в десять раз меньше. В переделанной нами вместе со SVESMI библиотеке Достоевского реальные 400 человек в день — она не выдерживает, она стала самой посещаемой библиотекой в Европе. В большинстве нет никого, а отчетность такая же.

— И вы стали чиновником для того, чтобы оживить эту систему?

 — Я был бюджетный работник, не госслужащий. 

— Директора библиотеки вы уволить могли?

 — Думал, что да, но оказалось, что нет. Эти полномочия как были у мелких чиновников департамента, так они и остались. Сколько мы ни бились, никто нам этого права не дал, и это объяснимо. Если чиновника среднего уровня лишить права карать и миловать, он потеряет власть, потеряет смысл своего существования. С точки зрения такого чиновника — мы вредны. Мы вели много сложных переговоров, чтобы устроить человека с большим потенциалом или заменить кого-то в той или иной библиотеке. Но, в целом, так и не смогли привести туда молодых. Их на самом деле много, и они хотят там работать, они миссию свою в этом видят. Гуманитарии, в основном, но не только. 

Директора и заведующие библиотек воспринимали молодых в штыки (за редким исключением). Любить и знать книги — это, конечно, хорошо, но неважно. С их точки зрения, автоматизация — это важно. Или библиотечно-библиографическая классификация. Я же уверен, что у хозяина, который любит своих коров, и молоко лучше. Подавляющее большинство библиотекарей этого не понимает, им хозяйственная деятельность важнее литературы. Они все еще обсуждают мертвые темы: как читать — в электронном виде или в бумажном. Тема давно закрыта, а они все обсуждают, потому что сами не читают ни в каком.

 — У вас не было ощущения бессмысленности происходившего? Вы точно знали, что нужно сделать, но полномочий и возможностей для этого не хватало.

 — Я глубоко верю, что этот сизифов труд должен кем-то делаться, вдруг боги зазеваются? Масса библиотекарей не верят в себя, в свой труд, не понимают его значимости. Многие библиотекари отчаялись и разочаровались. Алена Владимирская, главный хэдхантер нашей страны, проводила исследование про молодых в сфере культуры. Их всего через год работы остается процентов 30. А ведь приходили люди с миссией, сеять доброе, хорошее и вечное. Из оставшихся 30% некоторые остаются романтиками, хоть и разочарованными, некоторые — успешными карьеристами. А большинство перековывается, они становятся еще большими консерваторами, чем старшее поколение. Потому что их сразу загружают неприятной работой, никак не связанной с книгами, чтением, мероприятиями. Их сажают заполнять бессмысленные бумажки, отчеты — и они остывают. Найти больших консерваторов, чем молодые — сложно. И их принимают в систему.

Камень должен сорваться с вершины горы, но если его не закатывать, он точно наверху не окажется.

— А с департаментом культуры у вас вообще какие отношения были?

— Департамент очень менялся за это время. С теми людьми, кто специально пришел с Капковым работать, отношения прекрасные. Они хотели сделать что-то, чтобы в городе было приятно существовать. 

Еще в департаменте есть средняя прослойка. Это менее «смысловые» люди, более чиновничьего уклада. Тут не проблема департамента культуры — это вообще проблема, что чиновники старые, советские, с огромным опытом работы, которые от локального шли к общему, ставили глобальные цели. Их убирают по возрасту, они не могут найти общий язык с новыми людьми. Я про таких чиновников думал, что они — самое страшное зло. Потом разобрался и понял, что взаимодействовать с ними очень интересно — они думают по-другому, действуют по-другому. А среднее звено — люди, пришедшие на госслужбу в 1990-е, я не знаю, зачем. Чиновник тогда получал маленькую зарплату, ничтожную. Но я с ними спокойно работал, хотя и не могу сказать, что их стиль мне приятен.

— У вас, у Капкова не было ощущения, что вы — белые вороны? Вот вице-мэр по ЖКХ Петр Павлович Бирюков — это чиновник, настоящий. 

 — Не путайте меня и Капкова — я вообще не был госслужащим. Он другого плана человек, безусловно, из нового времени. Наверное, белая ворона. Что же касается людей, окружения — это была очень хорошая профессиональная команда. В определенном смысле все они тоже белые вороны. Для этих людей вопрос воровства вообще не стоял. И это плохо: не думая об этом, ты думаешь, что и все остальные, как и ты, честные, не замечаешь проходимцев.

 — Уход Капкова означает, что новое время пришлось отложить?

 — Я считаю, что Капков был абсолютно на своем месте, он очень много сделал. Даже если в Парк Горького свезти трофейную военную технику и установить там парашютную вышку, а в парк Сокольники вернуть клумбы 50-х годов прошлого века, изменить то, что уже сделано, все равно будет невозможно.

— Он ушел — и вы вслед за ним ушли?

— Скажем так, при принятии моего решения уход Капкова играл определенную роль.

Давайте я вам анекдот расскажу про то, как там внутри. Фантастическая история. Два года назад я шел по Питеру. Лето, часов 11 вечера, очень яркий будний день, на улице пустынно. Это улица Декабристов, по-моему, была. Совершенно такие места Достоевского. Я наслаждаюсь городом, воздухом. На улице не жарко и не холодно, ощущение вечности, пусть Питер и моложе Москвы. И тут телефонный звонок, номер знакомого чиновника. Я беру трубку и слышу: «Борис, меня выдавливают из департамента». И я вдруг понял, что это — история про вечность. Ведь за столетия не изменилось ничего. Если бы гоголевский чиновник или чеховский пользовался бы телефоном, он бы так же звонил, в таком же состоянии. При Капкове же стало не так.

Библиотека Достоевского
Фото: Павел Головкин / ТАСС / Vida Press

 — А, может, Капков был прав, что все эти библиотеки надо было закрыть? Человек может, не вставая с дивана, найти в интернете 90% изданных книг. Идти в библиотеку — значит попасть в черную дыру. Пришел, написал заявку, следующие пять часов ожидания из жизни вычеркнуты. Пожар в ИНИОН — это вообще символ того, что у нас с библиотеками происходит.

 — Отвечу грубо, но вы не обижайтесь. Фразу о том, что я могу найти что-то в интернете, не вставая с постели, обычно говорят люди, которые ничего не ищут и не читают. Далеко не все есть в интернете. А в библиотеке вообще очень много смыслов. Они не только в хранении и выдаче книг. Библиотека в небольшом спальном районе — это про создание комьюнити, про реализацию творческих целей и задач, про увеличение компетенции человека, умение читать и анализировать.

Анализ любой библиотеки наверняка покажет, что 80% книг из нее есть в интернете, а еще 10% никому не нужны. Редких книг мало. Даже в той же библиотеке Достоевского всего 300 книг относительной редкости. Но ведь там важно другое — это огромное место для социальной работы. В европейских библиотеках половина посетителей — мигранты. В Москве есть несколько, откуда не выгоняют мигрантов, а ведь это огромный массив работы по культурной адаптации. Моя нереализованная мечта — работать с детьми мигрантов. Многие из них — обездоленные, отверженные прямо по Гюго. У них нет будущего, кроме той тяжелой работы, на которой заняты их родители. А мы не знаем их потенциал, и можно было бы попробовать раскрыть его, дать людям образование, показать возможности. Можно получить фантастический эффект — не только для них, для города. Но мы даже не подступились к этой теме из-за ее сложности и политизированности. Библиотека — это и работа с пенсионерами, с инвалидами. Это создание локальных сообществ — пока их нет, у нас не будет ничего.

Смысл любого института в том, что он существует десятилетиями, эволюционируя. Вот тогда он становится важным элементом культуры города. Это надо понять, а не переделывать постоянно, как у нас каждый новый начальник переделывает за предыдущим.

 — То есть ваш идеал — модная библиотека Достоевского? Чтобы был пятничный вечер, а там в большом зале Леонид Парфенов выступал?

— И так тоже. Главное, что человек должен бесплатно входить в помещение, которое возвышает его, а не унижает человеческое достоинство. Меня один известный московский левак, который сейчас в библиотеке Достоевского даже лекции читает, обвинял в том, что я построил библиотеку для богатых. Нет! Не бывает библиотек для богатых и для бедных. Как не бывает станций метро для богатых и бедных. В те же 1930-е или 1950-е человек из барака спускался в метро как в храм, это возвышало его достоинство. С библиотеками так же. Ты приходишь в место, которое лучше, чем дом. Там мебель лучше, чем у тебя дома. Ведь 100 тысяч книг — роскошь, почему они должны храниться в ужасных условиях? Кстати, возвращаясь к ИНИОН — это же все от неуважения власти и общества к знаниям и книгам. От того, что люди не осознавали потрясающей ценности книги и чтения.

В моей идеальной библиотеке прекрасные московские бабушки на волонтерских началах помогают детям мигрантов делать домашнее задание. Молодые люди приходят туда как в коворкинг. Кто-то пишет диссертацию, а рядом кто-то занимается репетиторством. Кто-то пришел поговорить и пьет кофе. Наконец, кто-то просто отдыхает.

— Вам много удалось сделать?

— Много. Удалось привлечь внимание, сделать тему обсуждаемой. Сказать, наконец, что библиотеки для горожан, а не для чиновников. Найти вещи, которые с корнем надо выкорчевать. Разобрались с огромным количеством претензий по комплектованию. Нам удалось сделать так, что хорошие книги вновь приходят в библиотеки быстро. Такое было последний раз в 1990-е, а занимался этим еще Джордж Сорос. Построить несколько принципиально новых библиотек, наконец.

 — Не было мыслей, что вы делаете благодарную работу не в очень благодарное для этого время? Создаете новые комфортные пространства, а все для того, чтобы приходили люди драться, выясняя, чей Крым.

 — Благородных времен вообще не бывает. Они бывают такими только для определенных слоев населения. Галантный век был таким не для всех, а только для сильных мира сего. Для крепостных или городских мещан это было довольно скотское время, как я понимаю. Говорить об уникальности наших времен можно, цитировать, что бывали времена и хуже, тоже можно, но зачем? Одно дело обсуждать Крым в подворотне с баклажкой «Клинского», а другое — делать это в библиотеке, в хорошей атмосфере, в пространстве, политически не маркированном. И результат будет разным, и в травмпункт из библиотеки, в отличие от подворотни, отправлять никого не придется. Можно спорить, но в процессе взять книгу и обратиться к источникам. Гуманизация общества — наша важнейшая задача. У нас вообще же серьезная проблема в негуманитарности власти, в отсутствие у нее гуманистической составляющей.

Андрей Козенко

Москва