Перейти к материалам
истории

«Предугадывать реакцию — не мое дело» Режиссер Тимофей Кулябин о «Тангейзере» и оскорблении чувств верующих

Источник: Meduza
Фото: Александр Кряжев / РИА Новости / Scanpix

В декабре 2014 года в Новосибирском театре оперы и балета состоялась премьера оперы Вагнера «Тангейзер». Спустя два месяца директора театра Бориса Мездрича и режиссера спектакля Тимофея Кулябина заподозрили в оскорблении чувств и нарушении прав верующих — возбуждено административное дело, ведется проверка по уголовной статье. Правоохранительные органы заинтересовались постановкой после заявления митрополита Новосибирского и Бердского Тихона, который признался, что спектакля не видел, но ссылался на жалобы зрителей. 

В спектакле кинорежиссер Тангейзер снимает фильм «Грот Венеры» — о неизвестном периоде жизни Христа. Иисус попадает в плен к языческой богине и вырывается из него, обратившись с мольбой к матери Марии. Друзья уговаривают режиссера Тангейзера выставить работу на Вартбургском фестивале. Фильм о Христе вызывает скандал, Тангейзера осуждают; он впадает в депрессию и сходит с ума. Журналисту «Медузы» Александру Борзенко главный режиссер театра «Красный факел» и постановщик «Тангейзера» Тимофей Кулябин рассказал, почему не стоит воспринимать его работу как сатиру на российскую действительность.

— Что сейчас вообще слышно про проверку следственного комитета? С вами связывались по поводу возможного возбуждения уголовного дела?

— Я узнал о проверке после репетиции по интернету. К телефону я стараюсь не подходить, потому что звонки мешают работе. Знаю ровно столько, сколько вы, честно.


— И как реагируют на эту ситуацию в труппе, в театре? Обсуждают?

— В какой труппе? В оперном я был на контракте, а теперь работаю на другом конце улицы, в театре «Красный факел», и у нас своя жизнь. В оперном я не был уже очень давно, поэтому какие там настроения, не знаю. И там ведь довольно большой состав, есть приглашенные солисты — из Петербурга, Москвы, из-за границы.

— Директор театра Борис Мездрич говорил, что в спектакль, возможно, внесут какие-то коррективы.

— Со мной на эту тему не говорили, и я не думал об этом. Существует мой авторский замысел, и на премьере спектакль был в том виде, в каком должен был быть. Вообще, это странно, когда требуют какую-то сцену запретить или что-то вырезать из спектакля. Это уже было много раз, и сейчас мы рискуем вернуться к цензуре. Надо предметно говорить, когда мне предъявят требование что-то вырезать или убрать. А так, гипотетически — это как вода на мельнице.

— Вы сказали, что цензура уже была. Вы имели в виду советский или ваш личный опыт?

— Советский, конечно. У нас была система цензоров, ходили, запрещали, решали, что вырезать, что не вырезать. Это была практика советская на протяжении многих лет. В моей практике никакой цензуры никогда не было.

— От коллег не слышали жалоб? Про «Театр.doc»?

— Ну, какие-то истории были, я, честно говоря, не очень этим интересовался. Много чего происходит интересного. Я просто никогда не изучал эту тему, не интересовался.

Тимофей Кулябин
Фото: Сергей Фадеичев / ТАСС / Scanpix

— Давайте о постановке поговорим. У Вагнера Тангейзер — певец. У вас он кинорежиссер, и участвует не в конкурсе певцов, а в кинофестивале. В чем была задача такого изменения?

— Задача была просто в доступности. Если мы говорим об оригинальном либретто Вагнера, то те лица и певцы, о которых написано, в реальной жизни не существуют. У нас было два пути — разыграть либретто ровно в том виде, как оно написано, или попытаться перевести сюжет в современность. Я в своих постановках стараюсь выполнить вторую задачу. Дело не в осовременивании и не в том, чтобы перевернуть с ног на голову. Просто как режиссер я могу говорить со сцены только о том предмете, о котором мне известно. Мне ничего не известно о средневековых певцах мейстерзингерах. Я не жил в Средние века, не присутствовал на состязаниях и никогда не был в венерином гроте. Поэтому, если я возьмусь это ставить, в лучшем случае получится мое представление о том, как это было, выхваченное из книжек и из энциклопедий. В своих постановках я зачастую моделирую классические сюжеты в современные ситуации. Ведь как режиссер и художник я имею право говорить только о тех ситуациях и коллизиях, о которых имею непосредственное представление, а не энциклопедическое. Я не архивариус, я только отражаю ту действительность, в которой живу.

— У Вагнера Тангейзер сам попадает в грот Венеры. А у вас попадает Христос, а Тангейзер про это снимает кино.

— Ну, смотрите… Он попадает не у меня, он попадает у Тангейзера. Чувствуете разницу?

— Ну да, естественно, я понимаю, конечно…

— В этом «естественно» и кроется корень зла. Это не у меня в спектакле. А у меня в спектакле существует фильм, внутри которого Иисус Христос, по замыслу режиссера Тангейзера, попадает в грот. Так вот, сюжет спектакля заключается в том, что за этот фильм режиссер Тангейзер исключается из профессионального сообщества, становится персоной нон-грата, проклят, забыт и заканчивает свои дни в одиночестве и сумасшествии. Тут надо понимать эту тонкую грань. И спектакль, в первую очередь, не про Иисуса в гроте Венеры, а про режиссера, который решил снять такое кино, и про то, как он был наказан за это обществом, не принят и не понят.

— Реакция на спектакль как-то отражает то, что вы вкладывали в свою работу?

— Я, честно говоря, никогда не думаю о реакции на спектакль. Я выполняю художественную задачу. В данном случае моя задача была — максимально подробно и внятно решить оперу Вагнера «Тангейзер», а предугадывать реакцию — не мое дело.

— Сюжет спектакля и реакция на него довольно плотно вписываются в современный российский контекст; скажем, вспоминается реакция церкви и государства на панк-молебен Pussy Riot. После этого появились законы, по которым вас преследуют. Вы размышляли над этим в процессе постановки?


— Нет, я об этом не размышлял. Я больше думал о самой коллизии Вагнера, потому что во многом эта опера стала для него пророческой. То есть он пишет такой сюжет, после чего на премьере оперы в Париже с ним происходит практически то же, что и с его героем Тангейзером. Вагнер подвергается обструкции, он терпит одно из главных фиаско в своей жизни. И при размышлении и конструировании спектакля меня всегда больше увлекало вот это странное пророчество. То есть еще при написании первой редакции Вагнер сам себе напророчил такое будущее. Быть может, я больше смотрел на сюжет с этой точки зрения.

— Вы понимаете, что со стороны то, что происходит с вашим спектаклем, тоже кажется неким пророчеством? Режиссер ставит спектакль о кинорежиссере, который снимает фильм о Христе, и после этого подвергается обструкции. И вы тоже, так или иначе, подвергаетесь критике, пусть не со стороны профессионального сообщества, а со стороны государства.


— Тут много можно пофилософствовать, подумать о злой иронии судьбы. Но давайте сейчас исходить просто из конкретной ситуации. Не стоит обобщать, я не склонен к каким-то философским рассуждениям на эту тему. На данный момент, насколько мне известно, существует иск от митрополита, который спектакль не видел. Иск основан на каких-то жалобах, хотя мне никаких жалоб не поступало. Это официальная информация, которая была дана в объяснительной директором театра. Наверное, уже когда возникнет судебный процесс, мы узнаем, кто эти люди, и можно будет предметно говорить — что, зачем, почему. Пока я не могу это все комментировать. Пока ни ко мне, ни к дирекции театра никаких заявлений не было от верующих или неверующих.


— Вы не опасаетесь появления в театре самоцензуры в результате таких историй?


— Самоцензуры или цензуры со стороны?


— И того, и другого.


— Самоцензура — личное дело каждого художника, что он может, а что не может себе позволить, это выбор любого творца, неважно — режиссер он, писатель или художник. Вы, наверное, все же про государственную цензуру говорите? Ну, как опасаюсь… В наше время можно опасаться и вещей пострашнее, чем цензура в драматическом или оперном театре. Это не самое страшное, что сейчас происходит. Гораздо более существенные страхи меня могут одолевать как личность.

По поводу наличия цензуры — официально ее у нас в стране нет. По документам Россия — светское государство, Конституция — главный документ, и формально это так. А неформально — я не берусь судить, потому что тут я не компетентен. В юридических вопросах, и не только. Сама ситуация, когда спектакль запрещен, частично купирован или видоизменен в связи с обращением митрополита, у меня вызывает недоумение. Потому что я воспитан и образован в той системе координат, что театр — это театр, церковь — это церковь, больница — это больница, а университет — это университет.

Сцена из оперы «Тангейзер»
Фото: Евгений Иванов

— 


Ваш спектакль — он про отношения художника с обществом, художника с церковью или про что-то еще?


— Ну, там комплекс. Одна из базовых тем — это художник и цена творчества — да, художник и общество — да. Во многом — художник и семья, которая является частью этого общества и попадает в сложную ситуацию, когда общество художника не принимает. Он оказывается в трагическом положении, потому что я несколько изменил расстановку внутри действующих лиц. Одного из оппонентов Тангейзера, певца Вольфрама, — я делаю его братом, а Елизавету, которая в оригинальном либретто дева непорочная, делаю матерью того и другого. И таким образом ставлю в довольно затруднительное положение всех троих, и семью в целом, которая оказывается по две стороны баррикад, и пытается разрешить проблему, но ей это не очень удается. Потому что правый оказывается справа, а левый — слева.

— Как наше общество могло бы воспринять вашего «Тангейзера»?

— Он не имеет отношения к российскому обществу, потому что опера немецкая, я не переносил ее в российскую действительность. Место действия сохранено, это Германия, кинофестиваль, город Вартбург. Одним из множества прототипов был кинорежиссер Ларс фон Триер, который, как вы помните, был признан персоной нон-грата два года назад на Каннском кинофестивале. Это художник нестандартный, не ищущий прямого пути, не идущий по лекалам. Художник в своих мыслях и творчестве довольно свободный. И проблематика такая: внутри истеблишмента, культурного и социального, он оказывается изгоем за свое вольнодумие и за свое поведение на самой церемонии, и вот именно эта модель заложена внутри спектакля. Опять же, здесь не совсем расставлены акценты — кто прав. Прав ли Тангейзер, или правы участники и учредители кинофестиваля? Как, в общем, и у Вагнера нет обвинений, но есть коллизия и сложная драматургическая ситуация. Есть более пострадавшие, а есть менее. Вот как в жизни.

— И все-таки странно, ведь ваша история так укладывается в современный российский контекст. Неужели вы его не учитывали, а думали только про Вагнера и Ларса фон Триера?


— Видите, спектакль сам по себе — законченное произведение искусства, он самодостаточный. А уже дальше один и тот же фильм, одна и та же постановка, показанная в разном культурном пространстве, вызывает совершенно разные ассоциации. Я знаю это даже по своему спектаклю «Онегин», который показывали в разных городах, и реакция на него была разная, зависит от контекста.

Наверное, вызывает, раз вот вы сейчас говорите, что у вас вызывает прямую ассоциацию, хотя вы спектакль не видели. Это зависит от глаз смотрящего, или контекста, где это происходит. Если бы я хотел делать сатиру на современное российское общество и взаимоотношения художника и церкви, я бы не стал брать оперу Вагнера «Тангейзер». Взял бы что-то другое. Я спектакль задумал уже довольно давно, за два года до премьеры. Такой задачи не стояло, конечно.

Вы читали «Медузу». Вы слушали «Медузу». Вы смотрели «Медузу» Помогите нам спасти «Медузу»

Александр Борзенко

Рига

Реклама