Восемь книг о квартирном вопросе (и ни одной Булгакова) Как русскоязычные писатели последнюю сотню лет рассказывают об отношениях человека и места, где он живет. Выбор критика Лизы Биргер

В издательстве «Медузы» вышла обновленная версия «Людей за забором» Максима Трудолюбова — исследования о том, как в России веками складывались (и рушились) отношения человека с домом и почему частная собственность всегда оказывалась заложницей власти. Чехов, Булгаков, Зощенко, Трифонов, Петрушевская — на протяжении больше чем столетия русская литература рассказывала о том, как быт и метры становятся способом измерить моральное состояние мира. По просьбе «Медузы» литературный критик Лиза Биргер вспомнила еще семь литературных произведений, касающихся «квартирного вопроса». Это тексты о тесноте и соседстве, об очереди и о поиске собственного места, о комнатах, в которые нельзя войти, и о пространстве, которое не хочется покидать.

Сигизмунд Кржижановский, «Квадратурин»

Судьба Сигизмунда Кржижановского немногим менее печальна и удивительна, чем судьба его героев. Автор множества статей по теории литературы, оперных либретто и тревожных кафкианских новелл, он был заметной фигурой литературного движения 1920–1930-х, но не увидел ни одного своего текста опубликованным при жизни. Активно издавать Кржижановского стали уже после 1989 года. Новеллу «Квадратурин» он написал в 1926 году, в разгар жесточайшего послереволюционного жилищного кризиса в Москве. На тот момент сам писатель годами ютился в крошечной комнатушке на Арбате и не понаслышке знал, что такое быт «втиснутого» человека. Герою, живущему в комнатке-клетушке, предлагают протестировать средство «Квадратурин», раздвигающее стены изнутри. Комната разрастается неуправляемо, превращаясь в пугающий лабиринт.

Все вещи были те же: и коврик, затертый и куцый, выползший вслед за столом куда-то вперед, и фотографии, и табурет, и желтые узоры на обоях, — но все это было расставлено непривычно широко внутри растянувшегося комнатного куба.

«Квадратурин, — подумал Сутулин, — вот это сила».

Валентин Катаев, «Квадратура круга»

Пожалуй, самая успешная советская пьеса — водевиль 1928 года о том, как две пары молодоженов пытаются разделить на четверых комнату в муниципализированном доме. Катаевская комедия, про которую Станиславский говорил, что она «несет людям радость, которой не так уж много в жизни», выдержала сотни представлений, с успехом прошла на Бродвее, да и сейчас идет во многих российских театрах. Интересно, что ее сценический успех случился почти одновременно с разгромом булгаковской «Зойкиной квартиры». Но если Зойка у Булгакова изо всех сил пытается удержать старый мир, герои Катаева радостно строят новый, «только без мещанства». 

Людмила. Голова у тебя на вате! Глаза б мои не видели! «Людмилочка, Людмилочка!» — а у самого на двоих одна подушка. Такая, что в руки взять страшно… Как же вы с вашим товарищем спите?

Вася. Так и спим. По очереди. Один день я на подушке, а он на «Политэкономии».

Сергей Бондаренко, Юра Богуславский, «Свобода сновидений. История одной закрытой комнаты»

Графическая новелла, которая в этом году вышла в издательстве Individuum, рассказывает, какие тайны можно обнаружить в старых квартирах и комнатах. У книги два автора: Сергей Бондаренко рассказал историю своей семьи, а Юра Богуславский нарисовал ее. В начале 2020 года, одновременно с пандемией, рассказчик получает в наследство квартиру в Леонтьевском переулке и находит в ней бумаги и фотографии дедушки и прадедушки, этнографа, фотографа и исследователя вертепной драмы. Когда прадедушку арестовали, дедушка прожил два года рядом с опечатанной дверью его комнаты. Точно так же внутри этой небольшой графической книги как будто обнаруживается много дверей в совсем другие истории: в вертепные постановки о царе Ироде, семейную память и мир снов.

Я люблю своего дедушку, но я с ним не согласен. У нас есть и другие свободы. Свобода сидеть перед закрытой дверью. Свобода открыть дверь.

Юрий Трифонов, «Обмен» 

Повесть 1969 года, с которой писатель Юрий Трифонов начал свой московский цикл, посвященный моральному состоянию интеллигенции. Главный герой, инженер Дмитриев, под влиянием жены решает съехаться с умирающей матерью, разменяв две комнаты в коммуналках на двухкомнатную квартиру. Короткая история обнажает целые пласты морального разложения — человек, который «успокоился на той истине, что нет в жизни ничего более мудрого и ценного, чем покой, и его-то нужно беречь изо всех сил», идет на один чудовищный компромисс за другим. Сам Трифонов очень возмущался тем, что его считали бытописателем: «Я пишу о любви, о смерти… а мне говорят — быт. Да быт — это вся наша жизнь!» Этот самый быт становится у него началом внутреннего распада, его невидимым катализатором.

— Ты уже обменялся, Витя. Обмен произошел… — Вновь наступило молчание. С закрытыми глазами она шептала невнятицу: — Это было очень давно. И бывает всегда, каждый день, так что ты не удивляйся, Витя. И не сердись. Просто так незаметно…

Даша Почекуева, «Квартира» 

В дебютном романе Даши Почекуевой время переносится в начало семидесятых, и поначалу книга кажется вариацией на тему трифоновского «Обмена». Главный герой Фролов живет, «старательно соблюдая приличия, боясь осуждения и лишних домыслов», и как будто сам не понимает, откуда в нем стремление спрятаться, не выделяться. Квартира остается здесь общей мечтой, манящей издалека целью, которая скрепляет несчастливый брак и придает направление несчастливой жизни. При этом вопрос, хороший ли ты человек, если тебя портит квартирный вопрос, уходит у Почекуевой на второй план. Главным становится другое: как людей убивают несвобода, неумение принять себя и выйти за пределы собственных ограничений. Советская провинция, маленький город — лишь идеальный фон для этой несвободы. В итоге выходит по-юношески жизнеутверждающий роман-пробуждение о том, что жилплощадь может оказаться чем-то вовсе не главным в человеческом существовании.

Фролов уже тогда замечал, что они ни в чем не совпадают — ни в стремлениях, ни в мечтах, ни в представлении о том, что такое счастье. Но был один общий жизненный план — квартира.

Антон Секисов, «Комната Вагинова» 

Антон Секисов — один из ярких представителей «прозы тридцатилетних», писатель, для которого Петербург и его текст стали и фоном действия, и объектом исследования. «Комната Вагинова» изначально была написана как аудиосериал для «Букмейта» (с тех пор превратившегося в «Яндекс Книги»). Молодой филолог Арсений поселяется в коммунальной квартире на набережной канала Грибоедова, где когда-то снимал комнату писатель Константин Вагинов. Он надеется продолжить здесь свое исследование, но обнаруживает нечто совсем другое: море тайн за закрытыми дверями, странных соседей и еще более странную хозяйку. Для Секисова комнаты коммуналки — что-то вроде комического приема: двери, которые можно распахивать до бесконечности и всякий раз обнаруживать за ними неожиданное. Но еще его книга оказывается о невозможности выйти за пределы общности и запереться друг от друга окончательно.

— Да-да, конечно, но мне бы не очень хотелось, чтобы вы беспокоили соседей по таким странным поводам. Я понимаю, что вы живете в коммунальной квартире, но личное пространство и неприкосновенность жилища имеют в коммуналке такую же ценность, как и в обычном жилье, — а может, и еще бóльшую. Простите, но мирная жизнь моих квартирантов меня беспокоит гораздо сильнее серии ЖЗЛ.

Владимир Маканин, «Андеграунд, или Герой нашего времени» 

Владимир Маканин — один из самых заметных и при этом недооцененных авторов своего времени. Его литературный дебют, повесть «Прямая линия», был напечатан в журнале «Москва» в 1965 году. С тех пор Маканин оставался одним из самых признанных писателей своего поколения: писал городскую бытовую прозу нарочито неровным языком, получал за нее государственные премии, вел семинар в Литинституте. Тем важнее, что пространством его, пожалуй, главного романа стал андеграунд — вечное подполье, в котором затеряны те, кому не нашлось места ни при какой власти. Главный герой, писатель Петрович, сознательно выбирает бездомность как единственную форму свободы в мире, где все одержимы приватизацией и метрами. Человек без своего угла и без прописки, он кормится тем, что сторожит чужие пустующие квартиры в огромной многоэтажной общаге. Эта общага незаметно разрастается у Маканина до размеров страны: вся постсоветская Россия — один длинный коридор с чужими дверями. Сам Маканин позже говорил, что роман стал посвящением тем, кто сознательно выбрал не выходить из подполья и сохранил себя — даже ценою жизни.

Мне давалось в те дни ощутить незанятость мира: тем самым подсказывалось будущее. Уже через месяц-два жизнь привела, пристроила меня в многоквартирный дом, в эту бывшую общагу, где коридоры и где вечная теснота людей, теснота их кв метров — дощатых, паркетных, жилых, со столетними запахами.

Бонус: Максим Трудолюбов, «Люди за забором»