истории

«Считай, нас продали. Но мы привыкли» Полтора года назад Россия освободила запад Курской области, оккупированный ВСУ. Мы туда съездили. Репортаж «Медузы»

Источник: Meduza

В начале августа 2024-го Украина вторглась в Курскую область. Вопреки заявлениям властей, обещавшим выбить ВСУ за несколько месяцев или даже дней, значительная часть региона оставалась под контролем украинцев до весны следующего года. С оккупацией Россия не сталкивалась со времен Второй мировой. И до сих пор Курская область не вернулась к обычной реальности. Тут по-прежнему есть беженцы. А приграничные села, куда пытаются вернуться некоторые из них (хоть и немногие), непригодны для жизни. Корреспондент «Медузы» съездил в Курск, чтобы оценить, как выглядит один из самых пострадавших от войны город в России.

«Дроны и ПВО для нас — увлекательное шоу»

В самом центре Курска расположен Central Park — огромный торговый центр с привычным набором брендов, маскирующихся под Zara и Uniqlo, кинотеатром и кафе «Вкусно — и точка». Местные называют его «достопримечательностью для молодежи». 

Рядом с ТЦ находится место для людей других поколений: Северный рынок. Я захожу туда около полудня. В небе в этот момент начинает выть сирена. Я тут же разворачиваюсь в сторону подземного паркинга ТЦ, на котором виднеется указатель «Укрытие», — но замечаю, что к выходу больше никто не идет. На рынке по-прежнему прицениваются, торгуются, курят и просто гуляют вдоль рядов. 

Юный продавец в книжном неподалеку пожимает плечами в ответ на вопрос, почему обитатели рынка не реагируют на сирену. «Никто не боится, — говорит он. — Да, в центр города прилетает редко. Но это не правило. Похер ли всем? Похер». 

Другой местный житель добавляет: «Дроны и ПВО — увлекательное шоу для нас. Сидели тут с товарищем в кафе. Вдруг слышим — жужжит. И давай смотреть, куда летит, собьют или нет. И не мы одни так».

Курская область — один из первых российских регионов, полноценно столкнувшихся с войной. И единственный, который частично попал под украинскую оккупацию (она продолжалась с августа 2024 года по апрель 2025-го). 

Окончательных данных о погибших и пострадавших в этот период все еще нет. В первые дни августа 2024-го власти говорили о 12 убитых и 120 раненых. В январе 2026-го, почти через год после освобождения, глава Следственного комитета РФ Александр Бастрыкин заявил, что погибли 445 жителей. К августу эта оценка выросла до 640 погибших.

Сейчас в Курске, как и в любом другом российском городе, о войне в первую очередь напоминают бесконечные билборды с рекламой службы по контракту и предложением «встать на защиту курского неба». Укрытий немного; все они внешне похожи на потрепанные общественные туалеты. На входе в одно из убежищ висит объявление из предыдущей эпохи, предшествовавшей эпохе ИИ (которая по совпадению началась в 2022 году): «Напишу курсовую и диплом. Быстро и качественно». 

На привокзальной площади — несколько военторгов для контрактников, проезжающих через Курск. Тут же памятник прославленной пропагандистами операции «Труба», в результате которой России удалось освободить регион: военные пробрались в тыл ВСУ по недействующему магистральному газопроводу. В качестве памятника, собственно, и поставили кусок трубы диаметром 1420 мм — как бы той самой (но, возможно, просто точно такой же). 

Жители Курска, с которыми удалось поговорить «Медузе», об этой операции почти не вспоминают. Зато до сих пор обсуждают, почему Украина в принципе смогла захватить кусок России. Самое популярное объяснение пересказывает мужчина лет 50: «Не было укреплений. Деньги на оборону растаскали. Считай, продали нас. Но мы привыкли». 

И это отнюдь не конспирология. Даже по официальной оценке Генпрокуратуры РФ, на укреплениях украли больше трех миллиардов рублей (около 33 миллионов евро). По так называемому делу о фортификациях осуждены местные депутаты и бизнесмены, а бывший губернатор Алексей Смирнов получил 14 лет колонии. 

Предыдущий глава региона (и бывший министр транспорта РФ) Роман Старовойт, на которого дал показания Смирнов, покончил с собой летом 2025 года, через несколько месяцев после того, как Россия полностью освободила Курскую область. 

«Тут все как семья. Потасовки каждый день»

Когда украинские формирования зашли в Курскую область, из приграничных районов бежали больше 130 тысяч человек. Один из местных жителей, поговоривших с «Медузой», рассказал, что уезжали они буквально под обстрелами: «Свист слышали прямо над головой. Страшно было бежать. Но страшнее было остаться». 

Многие беженцы сначала жили в пунктах временного размещения (ПВР), потом снимали квартиру или комнату в Курске — или ехали дальше в Москву, Санкт-Петербург и другие крупные города. Некоторые попытались вернуться в родные города и деревни, несмотря на угрозу погибнуть. 

«Медузе» в деталях известно об одном случае, когда двое пенсионеров приехали из Курска в свое село на границе с Украиной. Жизнь после освобождения региона они описывают так: целых зданий почти не осталось; село продолжали обстреливать почти каждую ночь; днем в небе висели украинские дроны — их пытались сбить российские военные. Уезжать оттуда пенсионеры тем не менее не собираются, потому что «это дом». 

В Судже, городе, который был опорным пунктом для украинских войск, ситуация еще хуже. К какому-то подобию мирной жизни он так и не вернулся. По словам беженцев из этой местности, с которыми поговорила «Медуза», «восстанавливать там нечего». «Проще построить [город] заново», — говорит один из них.

Некоторые беженцы до сих пор живут в пунктах временного размещения; «Медуза» публиковала подробный репортаж из ПВР в Тульской области, где люди оказались под угрозой выселения. В Курске выселять беженцев не планируют, но определенное напряжение в отношениях с горожанами чувствуется. 

Один из жителей Курска рассказал «Медузе», что с 2024 года цены на квартиры выросли едва ли не вдвое (это подтверждается и другими свидетельствами) — в первую очередь из-за людей, переселяющихся из зоны боевых действий, и из-за самих военных, которых в регионе все больше. 

Есть и другие проблемы: например, нагрузка на МФЦ, больницы и другие госучреждения из-за беженцев значительно выросла, и ведомства с ней, очевидно, не справляются.

В результате, по словам и самих беженцев, и курян, вынужденные переселенцы живут в городе «отдельно»: в основном их жизнь замыкается на ПВР. 

Один такой пункт находится прямо в центре Курска — в здании бывшей гостиницы. На фасаде — три звезды, у входа — грязный и до дыр протертый ковер, на ресепшене — груда пустых коробок из-под гуманитарной помощи. 

В здание постоянно заходят курьеры служб доставок. Беженцы забирают у них пакеты и быстро, почти бегом скрываются внутри. Мужчина за 50 рассказывает «Медузе», что только что вернулся с вахты. Работает он кем придется: «Выбирать не приходится, другой работы для меня [как для беженца] нет». 

Охраняет ПВР тоже беженец, «родом из [самопровозглашенной] ДНР»: 

Охранник рассказывает, что до переезда из Донбасса успел послужить в «ополчении» ДНР и даже якобы воевал — правда, с охотничьим ружьем в руках. Перебраться в Харьков это ему не помешало. Там мужчина открыл собственное свечное производство: «Началось с хобби. Потом втянулся. За мной подтянулся отец. Так и развил свой небольшой цех. В основном делал свечи для церквей трех областей — Донецкой, Луганской и Харьковской. Еще фигурные [свечи] делал. Прервалась моя работа в 2022 году, как понимаешь». 

Он начинает улыбаться и достает телефон. Показывает фотографии аккуратно расписанных свечек: в виде Снегурочки и Деда Мороза, ангелов, животных. Говорит, что уже арендовал в Курске небольшое помещение и вернулся к производству.

О порядках в ПВР мужчина рассказывает менее охотно: «Тут все как семья уже, все друг друга знают. Живем по законам общежития: гости только до десяти вечера. Из-за этого потасовки происходят чуть ли не каждый день. Звоню, приезжает Росгвардия, разнимает».

Каждые пару месяцев в ПВР приезжают сотрудники ФСБ. По словам охранника, они обходят комнаты ПВР и проверяют телефоны: ищут «тех, кто за Украину». Последние слова охранник практически шепчет — и мгновенно становится серьезным. 

В следующие полчаса он путано, но максимально уверенно, комментирует события в Украине. Его рассказ состоит по большей части из пропагандистских штампов, цитат Путина и конспирологических теорий.

Началось все в 2010-х, когда «специально обученные» американцы и британцы начали «натравливать украинцев друг на друга». В результате случился Евромайдан и конфликт на востоке Украины, а затем и большая война — которую российские войска давно закончили бы сокрушительной победой, но почему-то до сих пор не получили на это приказа. Почему приказ так и не поступил, загадка. Но Путин точно все делает правильно.

«Это за бабло»

Многоквартирный дом, длинный, на шесть подъездов. Напротив шестого женщина в возрасте упорно и ритмично выбивает ковер. Раздается резкий крик с противоположной стороны дома. 

— Кто там стреляет, блять? — саркастично говорит женщина. 

Грубоватый юмор — одна из распространенных практик «опривычивания войны в повседневности горожан» (то есть превращения войны в данность), отмечали независимые социологи, работавшие в Курске. 

Исследовательница, приезжавшая в город в конце 2024 года, приводила такой пример:

Местные рассказывали исследователям, что «относиться к жизни с юмором» в условиях постоянных обстрелов и атак дронов — это единственный вариант не «лечь в дурку». 

За два года отношение курян к войне, кажется, не особо изменилось. Мне довелось увидеть похожую сцену в местном баре. 

Бармен — черная футболка, в каждом ухе по две сережки, дочь-первоклассница — охотно рассказывает посетителям о недавнем обстреле:

По словам бармена, в заведение нередко приходят эсвэошники. Их легко узнать по внешнему виду. Бармен затруднился сказать, по каким именно признакам, но дал понятное для жителей России объяснение: примерно так же, как в большой компании можно узнать сотрудника МВД. 

Беженцы среди гостей тоже есть — в том числе из Суджи. Выбравшаяся оттуда девушка рассказала «Медузе», что ее дом во время оккупации был полностью разрушен. Взамен власти выдали сертификат на покупку нового жилья. 

Его сумма рассчитывается по простой формуле: площадь уничтоженного дома или квартиры умножается на специально установленный норматив стоимости. Такие сертификаты до сих пор выдали не всем (есть задержки и с другими компенсациями), да и норматив ниже рыночной стоимости жилья на 20-30%. 

Собеседнице «Медузы» вместо дома в Судже удалось купить квартиру в Ленинградской области: оставаться в прифронтовом регионе она не захотела. О периоде оккупации девушка рассказывает без особого сожаления. И со свойственным местным жителям юмором вспоминает: первые выплаты для беженцев она потратила на новый компьютер, а ее знакомый — на мефедрон.

Формально в регионе по-прежнему действует режим контртеррористической операции (КТО). Впрочем, в Курске он ощущается мало и выражается в основном в более частых проверках документов — в первую очередь на дорогах. 

Более того, тут есть даже ночная жизнь. В баре, где я побывала, веселились до глубокой ночи. Уже под утро у нескольких посетителей завязался традиционный диалог:

— Ты служил? Не служил? Вот и не вякай. 

— Я буду [служить]. Вот скоро.

— Как это? А, на эс-вэ-оу? Это не считается за службу. Это за бабло.