«На суде не было ни одного потерпевшего. Разве что Протасевич появился как свидетель. Позорище» Вышла вторая часть интервью Софьи Сапеги — бывшей девушки Романа Протасевича, ради которого в Минске обманом посадили самолет. Вот главные цитаты

[После месяца в коттедже под Минском нас перевели отбывать домашний арест] в квартиру Романа — его родители были в Польше. За несколько дней до того, как мы переехали туда, они [силовики] взяли у него ключи и оборудовали все таким образом, чтобы они могли следить за нами 24 на 7. Квартира была двухкомнатная. Сотрудники спецподразделения «Альфа» КГБ занимали зал, а мы с Ромой — спальню.

Жизнь под домашним арестом была довольно однообразной. <…> Нам тогда еще разрешали пить алкоголь, и мы периодически использовали его как способ хоть ненадолго сбежать от реальности. Я не могла принимать антидепрессанты и успокоительные, ходить к психологу, открыто разговаривать о том, что со мной происходило. И алкоголь казался нам единственным доступным способом хотя бы на время заглушить мысли.

Постепенно у нас с Романом сильно ухудшились отношения. А потом случилось страшное. Был конец октября. Утро, Роман еще спал, а я проснулась и решила поскроллить инстаграм. Взяла его телефон (у нас был один на двоих) — там была открыта его страница, я увидела их переписку с бывшей женой. Читаю, как она отвечает на его сообщения, отправляет ему фотографии нижнего белья, себя, своего тела… В обычной жизни я бы просто собрала вещи и ушла. Но здесь я в заложниках.

Я не сдержалась и изрядно выпила [в тот день], молча, одна, с каменным лицом. <…> Дальше произошла самая большая дикость, которую я никогда не совершала до этого. Было открыто окно (а это шестой этаж). Я села на подоконник, ноги свесила наружу и была готова прыгать. Наверное, можно сказать спасибо людям, которые проходили мимо. Они шли по диагонали в другой двор — мама, папа и ребенок. И я понимаю, что не хочу, чтобы они это видели, чтобы ребенок смотрел, как я падаю. Поэтому ждала, пока они пройдут. А они так медленно шли. И в этот момент меня вытаскивают из окна.

После этой попытки суицида они [силовики] поняли, что держать со мной рядом Протасевича слишком опасно. <…> С конца октября я жила [в квартире своих родителей] в Лиде. На прогулку меня по-прежнему выпускали всего на час в день. Со стороны это выглядело довольно абсурдно: я в бронежилете, рядом — женщина и мужчина с пистолетами, чуть поодаль — еще двое сотрудников милиции, а позади — милицейский «бобик». Представляете, какая охрана? Будто я жена президента или особо опасная преступница.

Поначалу думала: «Какой позор!» Тем более что это мой родной двор, улица, где я выросла. Но со временем привыкла и начала воспринимать все это с иронией, почти как шутку.

На суде не было ни одного потерпевшего. Разве что Протасевич появился как свидетель [обвинения]. Позорище. К тому моменту никакого уважения к нему у меня не сохранилось. Его вызвали в зал суда, я чувствовала, что он нервничает, но продолжает говорить все то, что я и так узнала из тома, посвященного мне. Он даже не осмелился посмотреть на меня. Лишь по окончании допроса мельком взглянул в мою сторону.

Силовики [чьи данные были опубликованы в «Черной книге Беларуси»] заявили гражданские иски о возмещении морального вреда. Я очень благодарна своей семье: именно близкие взяли на себя эту финансовую нагрузку и выплатили по искам около 70 тысяч долларов.

Я была для них [силовиков в колонии] персональным врагом, потому что моя работа заключалась в том, чтобы разоблачать их и публиковать информацию об их действиях. Разумеется, им это не нравилось.

Помню, как одна из женщин в колонии разговаривала с начальником — тогда им был полковник Денис Толстенков — и попросила за меня: «Не трогайте ее, пожалуйста, она нормально себя ведет». <…> Реакция Толстенкова на эту просьбу была совершенно неожиданной. Он сложил пальцы в форме пистолета, изобразил выстрел и сказал: «Если когда-либо Сапега придет ко мне домой, у меня рука не дрогнет». Я до сих пор не понимаю, зачем мне вообще было бы приходить к нему домой — чай, что ли, пить?

Я уже была в колонии, когда оперативные сотрудники с явным удовольствием сообщили мне новость [о свадьбе Протасевича]. Они буквально злорадствовали: «Ха-ха-ха, смотри что!» Мне было очень обидно. Не то чтобы Роман все еще меня интересовал. Это была скорее боль за себя. Я себя жалела и не понимала, как можно настолько грязно поступить с другим человеком.

[В колонии я была в отряде, где] девочки мучили друг друга, пытали практически. Однажды в наш отряд попала девушка с желтой биркой. Она открыто шла против системы: отказывалась работать и в принципе не хотела ни подчиняться, ни принимать установленные правила. <…> Все закончилось тем, что однажды она при всех назвала нашего оперативного сотрудника долбоебом и дебилом никчемным. Кто-то из женщин передал ему эти слова. В тот же вечер девушку избили. Я до сих пор помню ее крики.

В день [освобождения] Толстенков впервые назвал меня по имени. А не «Сапега», «тварь», «скотина» и другими любимыми словечками. Я понимала, что выйду на свободу, но не чувствовала ни радости, ни эйфории. Внутри была пустота. Просто ждала, когда меня наконец выпустят. <…> В тот же день я улетела в Москву, [а оттуда] через ОАЭ в Таиланд, потому что мой отец уже больше десяти лет постоянно живет там.

В Таиланде провела около девяти месяцев. Там было потрясающе. Словно просто вышла из одной двери и вошла в другую — переступила порог, все. Никаких особенных эмоций, никаких переживаний.

Первые шесть-семь месяцев [после возвращения в Вильнюс] я чувствовала себя нормально. А потом накрыло. Все, что произошло, словно начало догонять меня разом. У меня была тяжелейшая депрессия. Я чувствовала, что осталась один на один со всей своей болью, со всем пережитым. Не понимала, что со мной происходит и как со всем этим справиться. 

Раньше я постоянно думала о том, кто меня увидит, что обо мне скажут и к чему это может привести. <…> Боялась, что меня начнут обвинять в том, чего я не делала. В том, что будто именно я сдавала людей. Боялась, что обо мне будут распространять какие-то истории, что все это может отразиться на родителях и из-за меня проблемы возникнут и у них. Поэтому старалась быть максимально незаметной, лишний раз не появляться публично и не привлекать к себе внимания. Но в какой-то момент пришла к выводу, что не могу всю жизнь жить в страхе перед тем, что обо мне подумают или скажут другие.

Не могу сказать, что сейчас живу какую-то идеальную жизнь мечты. У эмигранта хватает своих сложностей: язык, документы, поиск работы, необходимость заново выстраивать жизнь практически с нуля. Но все это гораздо лучше, чем жить в стране, где ты даже не можешь спокойно собраться с другими людьми и похлопать в ладоши, не опасаясь последствий. Я не хочу возвращаться к такой жизни.

Он, на мой взгляд, жертва собственной слабости. Мне его жаль, потому что он принял решение, которое, как я считаю, оказалось в корне неверным. И жаль, что он не нашел в себе сил принять свою судьбу. Если бы он с самого начала смирился с тем, что, как ему казалось, его ждет, если бы не пытался любой ценой избежать того сценария, который нарисовал у себя в голове, возможно, он прошел бы этот путь более или менее достойно.

Мне кажется, он уже ничего не исправит. Я как-то пыталась представить себя на его месте. И получалось, что здесь ты чужой, а там, в Беларуси, тоже враг и тоже чужой. И где тогда твое место? Нигде. Тебя не принимают ни в Европе, ни в Беларуси. И, как мне кажется, это уже не изменить. Как бы ты ни пытался, как бы ни вертелся, ни подбирал правильные слова, ни говорил то, что от тебя хотят услышать, — это ничего не изменит. Ты все равно останешься чужим.