истории

«Аня ждала пулю в спину». 20 лет назад убили Анну Политковскую О работе журналистки в Чечне и дне ее гибели вспоминает Лана Эстемирова. Публикуем отрывки из ее книги «Пожалуйста, живи»

Источник: Meduza

7 октября 2006 года в лифте своего дома в Москве была убита журналистка «Новой газеты» Анна Политковская. По делу об убийстве осуждены шесть человек, но коллеги журналистки убеждены, что настоящего заказчика так и не нашли.

В последние годы жизни Политковская тесно сотрудничала и дружила с правозащитницей Натальей Эстемировой. Та знакомила журналистку с героями ее будущих репортажей из Чечни, помогала проникнуть туда, куда другим московским журналистам было не попасть. «Она была ее Вергилием, проводником по всем кругам ада» — так описывал их профессиональные отношения правозащитник Александр Черкасов. В частности, Политковская и Эстемирова вдвоем ездили в резиденцию Рамзана Кадырова брать у него интервью — именно после этого материала Кадыров-младший открыто им угрожал и называл Политковскую своим врагом. Лана Эстемирова, дочь Натальи, рассказала о дружбе матери с Анной Политковской в своей автобиографической книге «Пожалуйста, живи». В двадцатую годовщину гибели журналистки мы публикуем несколько фрагментов книги.

«Это лицо чудовища». Как Политковская и Эстемирова вместе расследовали военные преступления в Чечне

В нашем доме часто бывали интересные гости: правозащитники, юристы, журналисты. Некоторые из них заходили регулярно, другие лишь однажды, чтобы осветить какую-то историю, а потом снова исчезнуть из нашей жизни. Поскольку приезжать в Чечню было опасно, журналистам лучше всего было останавливаться у кого-то знакомого и проверенного, и наша маленькая квартира для этого прекрасно подходила. Гостям, конечно, приходилось платить за это — слушать мои истории и говорить со мной по-английски для практики. Я обожала, когда у нас кто-то жил, и неделями донимала маму: «Когда Алик приедет? А Таня когда? А Лена? А Варя и Саша?»

Мамина близкая подруги и коллега, журналистка «Новой газеты» Анна Политковская гостила у нас чаще всего. Никто точно не знал, где и когда они познакомились с мамой. Скорее всего, это произошло в 2001 году в офисе «Мемориала» в Назрани. Мы часто останавливались у Ани в Москве, в ее красивой просторной квартире с большими окнами и книжными полками до самого потолка. Лучшее, что было у нее дома, — гигантский шоколадного цвета доберман по кличке Мартин, который позволял мне подолгу играть с ним. Вечерами Аня готовила блюда, которые тогда казались мне странными и «заморскими», — запекала грудку индейки, например, — и страшно обижалась, если я от этой еды морщила нос. 

Аня могла быть очень строгой, поэтому я ее немного боялась. В ее присутствии не позволялось сутулиться или говорить с ошибками. Она всегда спокойно поправляла меня и никогда не повышала голоса: чтобы выразить весь спектр эмоций — от радости до презрения, — ей хватало одной октавы. Она была высокая и худая, с седыми волосами, которые не сочетались с ее моложавым угловатым лицом. Они с мамой были одногодками, обе родились в 1958 году. Я всё хотела спросить ее, почему она не красила волосы, как все известные мне женщины ее возраста, но чувство такта удерживало меня от этого вопроса. У них с мамой было одинаковое чувство юмора — ирония и сарказм помогали им не бояться опасных людей и ситуаций. Я любила ее. Пламя, которое горело в душе моей мамы, заставляя ее двигать горы, чтобы помочь другим, пылало и в Аниной груди. Неудивительно, что они так сработались.

«Ты же знаешь, кем Наташа была для Ани, правда? — как-то, годы спустя, спросил меня Саша Черкасов, один из маминых коллег по „Мемориалу“. — Она была ее Вергилием, проводником по всем кругам ада». Это было очень точное описание их сотрудничества. Мама была больше чем просто правозащитницей, а Аня — больше чем журналисткой. Аня писала о русско-чеченской войне с 1999 года. Когда она рассказывала об ужасах, с которыми столкнулась, — переполненных лагерях для беженцев, тайных тюрьмах федералов, бомбардировках чеченского мирного населения, — она хотела донести до политиков и обычных россиян простую идею: «Сделайте что-нибудь. Помогите своим соотечественникам. Не игнорируйте страдания людей, потому что однажды на их месте можете оказаться вы». Аню часто называли голосом безмолвных, и мама снова и снова обращалась к ней с просьбами рассказать одну жуткую историю за другой, открывая ей путь в самое сердце тьмы. 

Официальных уголовных расследований нарушений прав человека в Чечне было постыдно мало. Это означало, что пытать и убивать можно было практически безнаказанно. «Им в головы вбивают, что с чеченцем можно делать все что угодно и ничего за это не будет», — утверждала мама в одном из своих интервью. Они же с Аней хотели, чтобы все виновные были наказаны по закону. Они жаждали не мести, а справедливости, и время от времени их тяжелый труд и упорство приносили свои плоды.

Было несколько ярких случаев, когда российские офицеры получили тюремные сроки за военные преступления в Чечне, которые задокументировали Аня и мама. Даже в детстве я осознавала ужасающие детали этих судебных процессов. Одно дело особенно много значило для нас, потому что потерпевшие, Рукият и Астемир Мурдаловы, стали близкими друзьями нашей семьи. За годы, что мама работала с ними, мы несколько раз заходили к ним домой, часами болтали и пили чай. Я помню, что ревновала каждый раз, когда у них ночевала Аня, а не мы. 

— Ты знаешь, что им нужно вместе работать над делом Астемира, — успокаивала меня мама. — Поэтому Аня там. Кроме того, приезжает Стас, и мы все никак не поместились бы в их квартире.

— Стас тоже приезжает?!

Стас, или Станислав Маркелов, был лучше всех! Он был великолепным юристом, но гораздо важнее для меня тогда было его невероятное чувство юмора — поток острот и шуток никогда не прекращался. Я валялась на полу от смеха каждый раз. Когда Стас и Аня приезжали в Грозный, мы собирались в большом, безупречно чистом и ухоженном доме Мурдаловых. Это был единственный обитаемый дом на улице: все остальные по-прежнему стояли поврежденными и заброшенными. Во дворе, прямо за воротами, цвели прекрасные розы, наполнявшие воздух сладким ароматом, личная гордость и радость Астемира. Трогательно было наблюдать за тем, как этот стройный мужчина ростом под два метра с четко очерченной челюстью, словно сошедший с экрана черно-белого голливудского кино, возится в садике, удобряя и аккуратно подстригая свои драгоценные розы. Мы всегда возвращались от них домой с тяжелыми букетами цветов, завернутыми в старые газеты.

Когда приходили гости, Рукият спешила на кухню, чтобы «сделать чай». В Чечне это всегда означало подать гостям полноценный обед — или хотя бы накрыть полный стол варенья, сладостей, хлеба, нарезанных овощей и сыра. Она всегда беспокоилась, хватает ли еды, хотя мы постоянно уверяли ее, что все идеально. Если дома была их младшая дочь Залина, которой тогда было двадцать с небольшим, она садилась рядом со мной, задавала мне миллион вопросов и немного подтрунивала над моими влюбленностями. Она была очень похожа на обоих своих родителей, унаследовав симметричное лицо отца и большие карие глаза матери, обрамленные темными дугами бровей. То же касалось и Зелимхана, ее старшего брата. Они были похожи друг на друга как близнецы, а не просто как брат с сестрой. Но я, конечно, могла судить только по фотографиям Зелимхана. 

Семья Мурдаловых по чеченским меркам была маленькой, но была построена на безусловной любви и взаимном уважении. Эту близость чувствовали все, кто оказывался рядом. И от этого отсутствие Зелимхана ощущалось еще более остро. Ребенком я сидела на их террасе, слушая ровный, баюкающий разговор, который время от времени прерывали взрывы смеха, и щебет птиц на фруктовых деревьях в саду. Внутри дома было градусов на пять прохладнее. В домах исчезнувших без вести людей всегда царит какая-то особенная тишина, музейное безмолвие, где предметы, которыми когда-то пользовались, становятся экспонатами, а фотографии — алтарями. Все вещи стоят нетронутыми на своих местах, как будто сам дом ожидает, что пропавший вот-вот снова откроет дверь. 

Второго января 2001 года Зелимхан вышел из дома и пешком пошел в университет. Домой он так и не вернулся. Свидетели видели, как студента схватили федералы и отвели в ближайшее отделение милиции. Позже выяснилось, что похитители были омоновцами, офицерами из Ханты-Мансийского автономного округа. Они входили в отряд, известный под кличкой «ханты» и прославившийся своей жестокостью. Что случилось с Зелимханом в тот день, стало известно благодаря его сокамерникам: они рассказали родителям, а те в свою очередь передали информацию моей маме. Двое солдат под командованием офицера Сергея Лапина с позывным Кадет, все из отряда хантов, часами избивали и пытали Зелимхана. Они хотели, чтобы молодой человек стал осведомителем, хотя он никак не был связан с боевиками. Когда Зелимхана вернули в камеру ранним утром третьего января, он весь был как сплошное кровавое месиво. Из плеча торчала кость, все ребра были сломаны. На месте гениталий была бесформенная масса, правое ухо отрезано. У Зелимхана начались конвульсии, и сокамерники читали над ним молитвы. Позже тем утром его, уже без сознания, унесли из камеры. Тело Зелимхана так и не нашли — последний удар по родителям, которые даже не смогли должным образом похоронить сына.

Рукият, Астемир и Залина были готовы сразиться со всей прогнившей армейской машиной, чтобы добиться справедливости для своего сына и брата. Мама, Аня, а потом и Стас работали над делом Зелимхана несколько лет. Опрашивали свидетелей, восстанавливали цепочку событий и в конце концов нашли виновных. Ханты угрожали и пытались запугать не только семью Зелимхана, но и военных следователей, которые занимались исчезновением. Кадет, главный палач, лично угрожал Ане. Мама боялась и за жизнь Стаса — однажды даже попросила его не приезжать в Чечню хотя бы какое-то время. Ей, кажется, даже в голову не приходило, что сама она постоянно живет с дочерью в одном из самых опасных мест в мире. Благодаря объединенным усилиям супертрио и нескончаемым акциям других правозащитных организаций, включая «Мемориал» и Amnesty International, Кадет все же предстал перед судом в 2005 году. «Это уникальный судебный процесс, — говорила мама в интервью. — Впервые суд над военными, которые совершили преступления в Чечне, проходит в самой республике». Двадцать девятого марта 2005 года суд в Грозном приговорил Лапина к одиннадцати годам колонии строгого режима. 

После процесса мама показала мне пачку фотографий — она снимала в суде. В какой-то момент Лапин-Кадет уткнулся лицом в ладони в попытке спрятаться от вспышки маминого дешевого фотоаппарата. «Смотри, — сказала она мне. — Смотри внимательно. Это лицо чудовища. Он сидит в клетке, где ему самое место».

Я взглянула на фото Лапина, и меня поразили его глаза — они были одновременно тусклыми и кипящими ненавистью, как два бездонных колодца. Это была редкая победа для скорбящей семьи, но даже такой исторический приговор стал возможен благодаря компромиссу — остальные преступники, принимавшие участие в пытках и исчезновении Зелимхана, так и не предстали перед судом. 

Приговор Лапину стал символом того краткого периода на пути Путина к авторитаризму, когда еще казалось, что конституция, судебная власть, гражданские институты могут быть сильнее единоличного правителя, что перемены возможны. Поэтому мама и ее коллеги из других правозащитных организаций были готовы работать с правительством, предлагая структурные изменения. Они участвовали в дискуссиях и круглых столах с правительственными комиссиями и советами, преследуя одну единственную цель — сделать жизнь людей лучше. Создать такие условия, чтобы армейские офицеры не совершали зверств, а если совершили — были бы наказаны. Добиться, чтобы солдаты, которые подчиняются преступным приказам, несли ответственность и чтобы заключенных не пытали в тюрьмах, даже если они виновны.

Мама была готова говорить с кем угодно — будь то скользкий чиновник или полковник с руками по локоть в крови, — если это могло спасти жизни. Она не предавала тем самым своих принципов, напротив, раз за разом она демонстрировала, что готова бороться за каждую человеческую жизнь. Мама никогда не мечтала свергнуть власть, она вообще редко вступала в какие-то политические споры. Она просто хотела жить в обществе, где правил бы закон, где спокойная, достойная жизнь была бы доступна каждому. Режим же воспринимал эти стремления так, будто ничего опаснее и радикальнее нельзя было придумать.

«Он превратил деревню своих предков в крепость с блокпостами и вооруженным ополчением». Как Политковская и Эстемирова брали интервью у Рамзана Кадырова

Мое беспокойство росло с каждым часом. Было уже почти девять вечера, а от мамы с Аней не было ничего слышно.

Вскоре летнее небо потемнело, умолк уличный шум, и в квартире стало совсем тихо. Темноту я ненавидела, ненавидела то, какими большими становились комнаты, когда я оставалась одна. Я могла постучаться к соседям, но всё откладывала. Было очень неловко рассказывать им, что мама так поздно оставила меня одну. Я-то знала, что у нее наверняка была веская причина, но они бы не поняли. Я вспомнила все разы, когда мама оставляла меня с кем попало из-за внезапных командировок, и мне стало еще обиднее. Часто меня в этих гостях совсем не ждали, и это было заметно. Несколько раз мама вообще оставляла меня одну в квартире без продуктов и даже денег, чтобы сходить на рынок. А теперь это…

Злиться было гораздо проще, чем бояться. Когда часовая стрелка указала на десять, пришло время все же стучаться к соседям. Родители Каметы впустили меня и отправили прямиком спать — утешать меня никто и не думал. Лежа на полу в комнате Каметы, я обнимала свои коленки и старалась не обращать внимания на какофонию навязчивых мыслей, которые лезли в голову.

Почему они так долго? Она никогда не оставляла меня одну на всю ночь просто так, ни с кем не договорившись. А что если случилось что-то очень плохое? А что если…? Нет, не буду об этом думать; нет, нет, ла-ла-ла…

В конце концов усталость меня одолела и я заснула. «Лануська, — прошептал нежный голос как будто пару секунд спустя, — Пойдем домой». В полусне я тихонько поднялась и побрела за мамой. На улице уже занимался рассвет.

Утром я узнала, где они были всю ночь. Мама объяснила, извиняясь, что ей пришлось поехать вместе с Аней на интервью с Рамзаном Кадыровым, сыном Ахмата Кадырова, которого взорвали на стадионе месяц назад. Я не знала, что и думать. С одной стороны, я гордилась маминой смелостью. Но я слышала от нее истории о злобе и жестокости Рамзана. Он был опасным человеком.

Я давно знала, кто такой Кадыров-младший, его постоянно показывали по чеченскому телевидению. Всё в нем вызывало у меня отвращение: его маленькие холодные глазки, посаженные слишком близко, его жиденькая рыжая бородка, плохая стрижка, гортанный голос, который превращал чеченский язык в грубую мешанину, пересыпанную ругательствами. Но все это не имело бы значения, если бы он не был перебежчиком, который пожимал руки тем же политикам, которые бомбили и истребляли его народ. До теракта он возглавлял службу безопасности своего отца и уже был широко известен своим взрывным характером. После убийства отца Рамзана вызвали в Москву, где он предстал в светло-голубом спортивном костюме перед своим новым «приемным отцом» Владимиром Путиным. Он дал понять президенту России, что с поддержкой Кремля готов следовать политическому курсу отца. В ответ на такую преданность он был тут же назначен заместителем премьер-министра Чечни, что открыло ему прямой путь к власти — Рамзану тогда было всего двадцать восемь, а президентом можно было стать не раньше тридцати. 

Почти каждый вечер этот человек со свитой льстивых репортеров вторгался в нашу гостиную через экран телевизора. Поэтому Аня и поехала к нему в его родное селение Центорой. Она хотела поближе рассмотреть человека, который вскоре станет президентом Чечни. Опасаясь за жизнь подруги, мама не дала ей поехать одной, они долго спорили и наконец решили отправиться вместе. Но это был еще не конец. Сегодня они поедут туда снова, чтобы продолжить интервью.

Я слышала, как после тех двух поездок мама рассказывала коллегам, что Рамзан Кадыров превратил деревню своих предков в крепость с блокпостами и вооруженным ополчением. На фоне нищей Чечни его дом источал показную роскошь. Мама с улыбкой повторяла, что дизайнеры его дома даже не удосужились снять ценники с мебели в стиле барокко. Несколько дней спустя мама принесла домой выпуск «Новой газеты», и я тут же вытащила его из сумки, чтобы поскорее найти Анину статью. Должно быть, это была первая политическая статья, которую я сама прочла. 

Я быстро запуталась во второстепенных героях статьи и не могла уловить всех отсылок к политическим событиям. Но в центре был портрет жесткого, импульсивного, невежественного молодого человека, наделенного огромной властью. Рамзан представлял собой гремучую смесь грубости и неуверенности, порожденных скрытой потребностью в одобрении. Иными словами, он был классическим задирой. Вот только у этого задиры была своя частная армия, тайные камеры пыток и прямая связь с президентом России. Кадыров не был хорошо образован — к примеру, во время интервью он не мог вспомнить, какую ветвь власти он должен был представлять, — зато обладал холодным расчетливым чутьем, которое в последующие годы только обострится. Он обожал собачьи бои и так же сильно любил стравливать друг с другом людей. Во время интервью он оскорблял Аню, насмехался над ней и подначивал своих приспешников делать то же. Он не мог вынести ее смелых вопросов. Никто не смел с ним так разговаривать. Был момент, когда он даже занес руку, чтобы ударить ее, но мама бросилась между ними и заслонила подругу.

Из статьи и подслушанных маминых разговоров я поняла, что ни одна из них не была уверена, что выберется из Центороя живой. Пока они шли обратно к машине, Аня ждала пулю в спину. После первого же разговора с Кадыровым она поняла, что он за человек, и попыталась предупредить весь мир о том, что «Кремль вырастил дракончика, и теперь требуется постоянно его подкармливать, чтобы он не изрыгал огонь». После публикации между журналисткой и начинающим диктатором вспыхнула вражда. Ему не понравилось, что кто-то бросил ему вызов и заставил почувствовать себя неловко в его собственном доме. Чеченцы знали о его репутации, но теперь истинное лицо Кадырова увидела остальная Россия, пусть даже только читатели прогрессивной «Новой газеты». «Дракончик» запомнил Аню навсегда, а заодно и другую говорившую по-русски женщину, которая пришла с ней в тот день.

«Одно из самых страшных пыточных мест в Чечне — вотчина Рамзана Кадырова». Как Политковская боролась с пытками в Чечне

Мама продолжала находить секретные тюрьмы, а Аня Политковская — писать о них: встречи с чеченскими чиновниками мало что изменили. Десятого июня мама вместе с Аней дала большое совместное интервью радиостанции «Радио Свобода». Они говорили об ОРБ‑2 и еще об одной секретной тюрьме в Октябрьском районе, которую оставило после себя ханты‑мансийское подразделение — то самое, что было виновно в пытках и исчезновении сына нашей подруги, Зелимхана Мурдалова. В начале второй войны ханты‑мансийский отряд отобрал у интерната для глухих детей помещение и превратил его в свою тюрьму, а теперь, когда здание собирались снести, мама поспешила зафиксировать место преступления. Она сняла на камеру орудия пыток и стены, забрызганные кровью, на которых еще оставались ужасающие, совсем свежие надписи — одна гласила: «Где я? Что со мной? Я жив или нет? 27 марта 2006 года».

Еще одним участником того эфира был Алавди Садыков — бывший школьный учитель, тихий человек, которого я несколько раз встречала в детстве. Его тоже пытали в тюрьме в Октябрьском районе. Когда он говорил, я видела, что волосы на правой стороне головы прикрывают дыру: мучитель забрал его ухо в качестве трофея.

Во время эфира мама и Аня разошлись во взглядах на то, как лучше бороться с секретными тюрьмами. Аня считала, что сотрудничество с властями, которые сами замешаны в нарушениях прав человека, вряд ли можно назвать правильной стратегией. Мама же в ответ привела такой довод: «По всей территории Чечни идут пытки, пытают в разных тюрьмах: законных, незаконных, полузаконных, в любых. Но первый, кто это здесь создал, кому принадлежит огромная роль в том, что здесь такая система сложилась, это ОРБ-2. Эта структура абсолютно законная, только почему-то абсолютно неподнадзорная никому и никем не контролируемая. Нам удалось добиться успеха, нам удалось забрать оттуда людей, и они больше не подвергаются пыткам. Я вовсе не хочу сказать, что у нас теперь полный порядок, идиллия и так далее. Но шестого июня было заседание комитета, на котором было принято решение о создании комиссии, которая будет контролировать состояние исполнительной системы. Если мы сможем кому-то помочь, это очень серьезно».

Ведущий спросил у Ани, верит ли она, что деятельность комиссии сможет изменить ситуацию в Чечне к лучшему. «Нет, я не верю, — ответила она. — Я желаю всяческих успехов, но я не верю. Потому что одно из самых страшных пыточных мест в Чечне — это, извините, Центорой. Это знает и Наталья Эстемирова, и все мы об этом знаем. Центорой — вотчина Рамзана Кадырова».

Она раскусила Кадырова на той самой первой встрече и при любой возможности старалась обнажить подлинную сущность его режима. По ее мнению, официальные встречи с властями были не более чем показухой — они никогда не смогли бы изменить ситуацию в Чечне в корне, во всяком случае пока у руля Кадыров. 

«Что такое парламент чеченский? Это место, в которое собрали людей по желанию Рамзана Кадырова, — говорила Аня. — Там полно родственников Кадырова, знакомых Кадырова, это кадыровский парламент. Каким образом этот парламент будет бороться с Центороем? Ну это просто смешно. А в другом случае получается, что мы боремся с теми людьми, которых Рамзан хочет вытурить из Чечни, чтобы стать там еще более полновластным хозяином. Правда-то состоит в том, что ничего мы не можем сделать с Центороем, они плюют на нас. Где мы вообще, правозащитники и журналисты? Мы ничего не можем сделать. А все остальное — успокоительный сироп». 

Ее вывод звучал жестко, но отрезвляюще: «Пока люди в Чечне против этого беспредела не встанут, ничего не получится».

«Тогда я еще не понимала, что убийство Ани изменит весь ход нашей жизни». После гибели подруги Наталья Эстемирова продолжила ее работу

Седьмого октября мы с мамой садились в маршрутку у Грозненского драмтеатра. Это был один из тех редких осенних дней, когда воздух будто подсвечен теплым, мягким солнцем. Микроавтобус уже трогался, когда у мамы зазвонил телефон. Я с ужасом смотрела, как ее лицо буквально белеет, — раньше я о таком только читала в книгах. Она положила трубку и выдавила странным глухим шепотом: «Аню убили».

Она закричала водителю, чтобы тот остановил маршрутку и высадил нас. До дома было очень далеко, но мир вокруг расплывался, а я была слишком потрясена, чтобы вымолвить хоть слово. Мама не плакала. Она звонила одному человеку за другим, не давая себе ни секунды, чтобы остановиться и осознать: Аня — ее коллега, соратница, единомышленница, подруга — мертва, убита выстрелом в голову в лифте своего московского дома.

Я не знала, как подступиться к маме, как помочь ее горю. Ее телефон замолкал разве что минут на десять, а потом снова начинал звонить. На следующий день мама уехала на похороны, оставив меня у соседей этажом ниже. В раковине накопилась гора немытой посуды, к которой ни одна из нас не могла подступиться. Я всё повторяла себе, что должна ее вымыть, но что-то мне мешало. 

Я ходила в школу как обычно, возвращалась домой, ночевать шла к соседям. Я листала последнюю книгу, которую подарила мне Аня, — огромный художественный альбом для детей с репродукциями известных картин из лондонской Национальной галереи и стрелочками, которые поясняли символику картин. Больше всего меня завораживала «Вакх и Ариадна» Тициана: мое сердце разбивало то, что Тесей вынужден бросить Ариадну из-за пророчества. Но юношеский пыл, с которым Вакх выпрыгивает из колесницы навстречу новой возлюбленной, дарил мне надежду — может быть, хотя бы они созданы друг для друга.

Прошло три дня, а посуда так и стояла нетронутой в пластиковом тазу. Я решила просто не заходить на кухню. Тем вечером, когда я спустилась к соседям, в нашем районе началась суматоха — сирены, выстрелы. В соседнем доме шел контртеррористический рейд. Я с удивлением смотрела по телевизору на наш дом. Нас несколько часов не выпускали наружу. «С тобой все в порядке? Ты в безопасности?» — кричала мама в трубку из Москвы. Я была в порядке. Но все события тех дней случались как будто с другой Ланой. Я делала все, что положено, но все казалось сном. На следующий день, придя из школы, я наконец отмыла эту забытую, покрытую засохшими остатками еды гору посуды.

Тогда я еще не понимала, что убийство Ани изменит весь ход нашей жизни. Аня была голосом чеченского народа, и мама поклялась продолжать дело подруги. Коллеги мамы по «Мемориалу» в Москве всерьез опасались за безопасность грозненского офиса. Аню убили в день рождения Путина — слишком символичный жест, чтобы списать его на совпадение. Лишь один человек мог подарить своему «отцу» такой наглый, откровенно варварский подарок.

Когда после смерти Ани мама начала писать в «Новую газету» о нарушениях прав человека в Чечне, сначала под псевдонимом, а потом под собственным именем, она вступила в схватку с очень серьезным противником. Но ее жажда справедливости всегда перевешивала инстинкт самосохранения. На страх у нее не оставалось времени: смахнув слезы по погибшей подруге, она просто закрыла на него глаза.

Рамзан Кадыров был назначен исполняющим обязанности президента Чечни в феврале 2007 года, с тех пор он постоянно находил бесконечное множество способов вторгаться в мою жизнь. У него была привычка возникать в самых неожиданных местах в окружении целой свиты журналистов. Движение в городе останавливалось, и по улицам мчался его черный кортеж. Трижды у меня была возможность увидеть его живьем, и все три раза тело отказывало мне: желудок сводило в тугой узел, перед глазами все плыло, а ноги сами несли в противоположную сторону. «Пусть живет в телевизоре, — шептал голос в моей голове. — Так можно делать вид, что он ненастоящий». 

Когда прошел слух, что Кадыров приедет в наш район посмотреть на отремонтированные многоэтажки, я просто не вышла из своей комнаты. Когда мы с одноклассниками были на празднике на городской площади и кто-то крикнул: «Рамзан сейчас приедет!» — я заскочила в маршрутку и уехала. А когда по внезапному капризу он решил заехать в мою школу и я услышала завывание сирен его кортежа, я выскользнула за школьную калитку и бросилась бежать так быстро, что напрочь забыла, что на мне куртка одноклассницы, которую она одолжила мне из-за холода. Кадыров преследовал меня с экрана телевизора, с плакатов, я слышала его имя каждый день, и этого было более чем достаточно. Я хотела оставить за собой право никогда не видеть его живьем.