истории

«Теперь она пишет: „Не возвращайся в Россию. Здесь никогда ничего не будет хорошо“» Медицинскую журналистку Дарью Шипачеву приговорили к 12 годам по статье о госизмене. О ее деле почти ничего не известно. Вот что «Берегу» удалось узнать у ее подруги

Источник: Meduza

Весной 2025 года силовики задержали 34-летнюю Дарью Шипачеву в ее московской квартире и увезли в СИЗО Ростова-на-Дону, откуда этапировали в СИЗО «Лефортово». 29 июля 2026-го московский суд приговорил журналистку к 12 годам колонии по делу о «госизмене» — за денежный перевод в Украину. 

Дарье Шипачевой 35 лет, она родилась в Украине, выросла в Курской области, а затем переехала в Москву. Шипачева работала медицинской и научной журналисткой, писала для РБК, «Таких дел», Wonderzine и Forbes Woman, выпустила книгу о медицине и здоровье «Без паники». Еще она занималась активизмом: организовывала акции в защиту сестер Хачатурян и фемактивистки Юлии Цветковой. Из-за поддержки прав женщин Дарья получала угрозы от «Мужского государства». 

Подруга Шипачевой Тая рассказала кооперативу независимых журналистов «Берег», почему Дарья, в отличие от нее, после начала войны выбрала остаться в России и как теперь переживает заключение. «Медуза» публикует это интервью целиком.

«В переписке она чуточку веселее, чем в жизни»

— Как ты познакомилась с Дашей?

— В 2021 году в фейсбуке. Кто-то из моих подруг репостнул Дашин пост — я написала под ним несколько комментариев. Она меня добавила в друзья, написала в личные сообщения — и мы начали общаться.

Пост я уже не помню. Но Даша писала про многое, например о правах женщин и ментальном здоровье. Она очень общительная, открытая, и многие вступали с ней в дискуссии. Было видно, что у нее разнородная тусовка. 

Я тогда жила в Петербурге, она — в Москве. Мы бесконечно обменивались кружочками. Просто миллионы кружочков каждый день были отовсюду: с прогулки, с работы и так далее. Даша любит про себя рассказывать, многим делится. Еще и у нее, и у меня СДВГ — мы общались про наше психологическое состояние. 

Также она на протяжении долгих лет с переменным успехом боролась с депрессией. В последнее время, на свободе, у нее был успех в этом плане. 

А еще Даша была очень привязана к своей квартире в Москве — для нее это абсолютно священное место. Она сама занималась ремонтом. Это тоже наше общее увлечение. Во многом поэтому она не уехала из России: для нее дом многое значил, он давал ей силы. 

— Как прошла ваша первая встреча?

— Мы, конечно, хотели развиртуализироваться. Весной 2022-го я приехала в Москву, чтобы лично с ней увидеться. У меня там были еще какие-то дела, но встреча с Дашей стала важным событием. Мы несколько часов тусили, гуляли по Шаболовке, были на Даниловском рынке — не могли разойтись. Потом я вернулась в Петербург, и мы продолжили общаться — практически каждый день, даже плотнее, чем до встречи.

— Какой она оказалась в жизни?

— Такой же, разве что в переписке она все-таки чуточку веселее. Ее письма из СИЗО тоже очень бодрые. Она старается никого не тревожить, не напрягать. 

— Встреча в 2022 году была единственной?

— Да. Вскоре после этого я уехала из России. И дальше мы уже переписывались, когда я была в Ереване. Она меня поддерживала.

«Она никогда не была воином сопротивления»

— Почему она не уехала после начала войны?

— В переписке Даша выражала довольно патриотические взгляды. Не в смысле, что она «ура-патриотка», а в смысле: «Я люблю Россию, люблю людей здесь. Москва — мой дом». Она не представляла, как со всем этим расстаться, и переживала, что люди, остающиеся в России, воспринимаются [уехавшими] как какие-то предатели, что их ругают и посылают последними словами. 

Сначала в эмиграции мне было очень плохо, и Даша постоянно пыталась убедить меня вернуться. Конечно, она понимала, что ситуация [в стране] тяжелая, но считала, что если не лезешь на амбразуру, то тебе ничего не угрожает. 

— Ты с ней спорила?

— Я говорила, что не верю в это и что мне очень страшно. Затем я уехала из Армении в другую страну — и мне стало лучше. Тогда Даша перестала уговаривать меня вернуться. 

— Как вы обсуждали войну?

— Не сильно обсуждали. Конечно, было много печали и тоски, потому что жизнь навсегда изменилась и от нас мало чего зависит. На Дашу это очень сильно влияло, у нее были периоды, когда было мало энергии. Она тонкий и чувствительный человек. Думаю, война ухудшила ее ментальное состояние. 

А вообще Даша не та, кто будет бесконечно спорить с родными и доказывать свою правду. Она никогда не была воином сопротивления, честно говоря.

— А она когда-нибудь высказывалась против войны публично?

— Думаю, что нет. По крайней мере я об этом ничего не знаю и антивоенных постов у нее не видела.

— Как ты узнала, что Дашу арестовали? 

— Плохо это помню, потому что у меня был шок. 31 марта 2025 года у нас была последняя переписка. Потом она неожиданно пропала — это было для нее нехарактерно. Но в 2024-м она поступила в магистратуру и готовилась к защите диссертации. Я подумала, что, может быть, она пишет диссер и не хочет, чтобы ее тревожили. 

Потом я стала нервничать. Раз в неделю ей писала: «Ты где? Что случилось? Куда ты пропала? Ты на меня за что-то обиделась?» Она не отвечала и не читала сообщения. Я поняла, что это уже что-то странное, и стала искать ее рабочие контакты у общих друзей. Написала, наверное, пяти-семи людям. И один из них мне сказал, что Дашу арестовали. 

Меня добавили в чат поддержки, который сделала ее подруга. Но и там никто ничего не говорил, все боялись — и сейчас боятся. В чате был такой вайб: фокусируйтесь на том, чтобы писать Даше письма и отправлять посылки. Всё. Никаких вопросов, политику не обсуждаем. Там и сейчас за этим следят. 

Поэтому на протяжении года я толком не знала, что именно случилось. Понимала, что ее арестовали и что она получит большой срок. Через какое-то время я у кого-то вытребовала информацию и выяснила, что вроде дело о госизмене. Но в разговоре это было неточно. 

— Когда ты первый раз ей написала?

— Почти сразу после того, как узнала про арест. Я просто не могла отойти сначала и подобрать слова. Я была уверена, что из Армении ничего не дойдет, поэтому попросила человека из чата, чтобы он распечатал мое письмо и бросил в почтовый ящик в Петербурге. Письмо шло три недели, еще примерно столько же шел ответ. 

Сейчас раз в пару месяцев я отправляю ей большое-большое письмо. От нее получаю тоже большое — страницы на четыре. 

— О чем Даша написала в первом письме? 

— Первое письмо из СИЗО было с таким текстом: «Я много думала о том, что писала тебе по поводу возвращения в Россию. Я была неправа. Не возвращайся. Здесь никогда ничего не будет хорошо». Для меня это был шок. Раньше она не оставляла надежды на то, что все поменяется к лучшему.

— Даша рассказала, за что ее арестовали?

— Про дело она ничего не писала, это же секретно всё (большинство дел, связанных со статьями о госбезопасности, засекречены, — прим. «Берега»). Я так понимаю, что это может просто зарубить цензор. Думаю, она очень этого боялась. А я боялась спросить. 

«Пишет, что, когда выйдет, приедет ко мне в Европу и будет работать в кафе»

— Что Даша просит присылать в передачках? 

— Разные продукты. Видимо, в СИЗО не очень прикольная еда. И я предполагаю, что Даша делится с сокамерницами. Еще мы ей отправляли много книг, в основном что-то духоподъемное. Я ей очень советовала «Подстрочник» — это книга о том, что темные времена закончатся. К сожалению, когда Даша доехала из ростовского СИЗО до московского «Лефортово», у нее забрали все книги. Теперь нужно покупать их по новой.

— Как сама Даша относится к тому, что произошло?

— Она очень боится ехать в колонию, боится, что условия там будут хуже, чем в СИЗО. Еще переживает, что ее кошка Луна не доживет до ее освобождения. Для Даши это огромная боль. После ареста мы передали кошку в добрые руки, Даша просит присылать ей фотографии.

Иногда она настроена позитивно. Пишет, что, когда выйдет, приедет ко мне в Европу и будет работать в кафе. Что будет учить французский, что хочет гулять по Парижу. У нее изменился настрой — она пишет только о том, как уедет. До этого даже речи об этом не было.

— А про условия содержания рассказывает?

— Про условия содержания и сокамерниц — ничего. Она написала, что не может подробно говорить об этом. 

Только писала, что в целом все не так уж плохо, в ростовском СИЗО условия нормальные. За исключением того, что медицинскую помощь получить очень сложно. Даша писала, что, когда у нее что-то болит, она себя уговаривает, чтобы оно болело меньше. Ей разрешили антидепрессанты, что вообще потрясающе. В целом ее психологическое состояние неплохое. 

Из ее писем я поняла, что она выбрала стратегию поведения с сотрудниками СИЗО — быть неконфликтной. Ей напрямую объяснили, что в ее интересах не привлекать к себе внимание. А еще она рассказала, что был посыл, чтобы ни в коем случае не было никакой огласки в СМИ, поэтому о ее деле до приговора никто не знал.

— Кто ей сказал, что лучше не привлекать внимания?

— Государственный адвокат. Его Даше назначили сразу, и она его взяла, потому что он ей понравился. Он сказал ей, что если не будет никакой шумихи, то она получит минимальный срок. Но в письмах я просила ее подумать, верна ли эта стратегия. Пыталась ее переубедить. Не получилось. И совсем недавно, в июле, она написала одной из девочек: «Я хочу, чтобы на суде были журналисты».

— Почему она передумала?

— Мы сами не понимаем. Возможно, это стратегия ее второго адвоката. Родители Даши его наняли примерно на середине дела. 

«Неизвестный человек написал ей, что под нее копают»

— Дашу приговорили к 12 годам за денежные переводы в Украину. Тебе об этом что-то известно? 

— Нет. Я в это не верю. Могу предположить, что это мог быть адресный перевод, может, какому-то знакомому из Украины. Или кто-то ей написал под видом знакомого, а она поверила. Не знаю. Но никакой благотворительницей Даша точно не была. 

Может быть, двоюродная сестра попросила денег в долг. Даша родилась в Украине, но выросла в Курской области. Она мне никогда не рассказывала про родственников или знакомых в Украине, я только недавно об этом узнала.

Она, кстати, довольно часто летала за границу даже во время войны — к друзьям и еще на концерт Тейлор Свифт, кажется, в Лондон. Я ее спрашивала, как проходят досмотры в аэропорту в Москве, и она мне говорила: «Я им объясняю, что просто родилась в Харькове и меня увезли, когда мне и года не было». Насколько я знаю, она с тех пор туда вообще не ездила. 

— Еще была информация о том, что Дашу преследовало «Мужское государство». 

— Мне она про это не рассказывала. Возможно, не хотела тревожить, поскольку я не в России и не смогу помочь. Но рассказала кому-то, кто был в тот момент в Москве, написала, что к ней ломятся в дверь. Где-то уже была информация про это, но неточная: как будто бы ее кто-то специально пугал, но этого не было. 

— По словам источников T-invariant, в соцсетях кто-то написал ей: «Мы под тебя копаем, скоро за тобой придут».

— Да, но на самом деле эта фраза не так звучала. Какой-то неизвестный человек написал ей, что под нее копают, — из добрых побуждений, как я понимаю. Она не поверила, к сожалению, или не знала, что с этим делать. Как бы то ни было, она считала, что оставаться в Москве безопасно. 

— Как ее родители восприняли арест и приговор?

— Они придерживаются других [провоенных] взглядов, но Даша не шла на конфронтацию с ними. Они небогатые люди, и, чтобы нанять адвоката, мы [с группой поддержки] сдали Дашину квартиру и еще сделали сбор в чате, так как денег все равно не хватало. 

— А как на приговор отреагировали ты и ее другие подруги?

— Вчера [29 июля] мне было очень тяжело. Не могу пока осознать, что если не будет нового обмена [пленными между Россией и странами Запада], то Даша в колонии очень надолго. Я понимаю, что гарантий [что она попадет в списки на обмен] нет, но мне очень хочется в это верить.