истории

«Я не хочу корчить из себя спасителя» Константин Ефремов — первый российский офицер, подробно рассказавший, как пытают пленных украинцев. Он бежал из России и уже три года живет в США. Вот его интервью «Медузе»

Источник: Meduza

В феврале 2022-го российский офицер из Северной Осетии Константин Ефремов попал на фронт в Украине. Уволившись из армии через три месяца после начала полномасштабного вторжения, он решил уехать из страны и публично рассказать о том, что видел на передовой. Ефремов описывал, как российские военные пытали украинских пленных, издевались над мирными украинцами — и над собственными солдатами, которые отказались от службы. Уже три года Ефремов живет в США. В феврале его приговорили к семи годам колонии заочно по статье о «фейках». «Медуза» поговорила с Ефремовым — о том, как он теперь относится к своему фронтовому опыту, о жизни в Америке и о политике Трампа.

Осторожно, в этом тексте есть мат и описания сцен насилия.

«Мне предлагали одуматься, а я продолжал „фейки“ делать»

— 20 февраля стало известно, что тебя заочно приговорили к семи годам колонии за военные «фейки». Ты знаешь, как появилось это дело?

— О приговоре я узнал из интернета. Листал ютьюб и вижу: о, мое лицо. Я знал, что они в 2025 году завели уголовное дело. Мама — она живет во Владикавказе — говорила, что к ней приходили следователи, пытались тащить ее в Следственный комитет — она отказалась. Они дергали ее две недели. Например, приперлись в мой день рождения, 29 ноября. 

Молодой следователь задавал какие-то вопросы: ваш ли это сын, жил ли он здесь? Приходили заказные письма, маму вызывали в Замоскворецкий суд Москвы как свидетеля, писали, что, мол, все траты возместим и прочее. Она никуда не поехала, и все эти суды прошли без нее.

— За что именно тебя осудили?

— За мое интервью [журналистке] Фариде Курбангалеевой (вышло 7 февраля 2024 года, — прим. «Медузы»). Это какая-то только им понятная логика: это было не первое мое интервью и не последнее. 

Из-за моего первого интервью [основателю проекта Gulagu.net Владимиру] Осечкину на меня сначала завели административное дело; в конце мая 2023 года меня оштрафовали на 50 тысяч рублей. Но штраф я не платил, конечно. Много чести им.

— Как пишет «Медиазона», в суде адвокат просил тебя оправдать. Кто тебя защищал?

— Я понятия не имею, кто это, — госзащитник, наверное. Меня удивило, что он хотел, чтобы меня оправдали. А прокурор говорил, что они давали мне время одуматься, встать на путь истинный, а я продолжал «фейки» делать… Интервью в их представлении — это «фейки». Прокурор сказал, что я был «политически слеп» и они давали мне шанс в моей слепоте разобраться, а я не разобрался.

— Что их могло задеть в твоих интервью, помимо того, что ты рассказал о том, как российские военные пытают украинских пленных?

— Я рассказывал не только про пытки, но и про факты мародерства, жестокого обращения с [военными] пленниками и гражданскими, в том числе с несовершеннолетними, стариками и отказниками [военными, которые отказались от службы]. За все время, что рассматривалось дело, никто со мной не связывался, хотя мама давала мой номер следователям.

— Как ты сам оцениваешь приговор?

— Семь лет — это полный бред. Абсолютное беззаконие. Но они просто пешки, пудели дрессированные, которые выполняют волю режима. И мне это все не нравится. 

Я спокойно работал себе, служил. На 2022 год у меня был стаж 10 лет службы. У меня были свои планы на жизнь, которые они все обосрали. Шли накопления, я не брал военную ипотеку, чтобы не попадать в рабство, — потому что иначе тобой можно крутить-вертеть, как командир захочет. Надо было еще года три-четыре отслужить, и я мог бы забрать два с половиной миллиона рублей или чуть больше, купить жилье. Можно было бы создавать семью. 

Я и жениться хотел, и детей хотел, и работа сапера меня полностью устраивала. Я был доволен тем, что я не какой-то дармоед, который в штабе штаны просиживает. 

Но наступила война — и сказали: все, иди, умри, блядь.

«Лучше сесть, чем пойти воевать. Я это все четыре года говорю»

— Где ты служил до войны?

— Я был командиром роты разминирования, в составе инженерно-саперного батальона в 42-й дивизии. Мы три года работали в Чечне. Приезжали куда-то — в Ассиновскую станицу, Ачхой-Мартан или Урус-Мартан, — ставили палаточный лагерь, жили в нем.

В Чечне, чтобы что-то построить или засеять, нужен акт о выполненных работах от саперов. Это вопрос безопасности. Работы по разминированию были расписаны на годы вперед.

В Украине после войны будет так же: по оценкам разных экспертов, разминировать придется от 70 до 100 лет. Ведь это как перебирание риса: саперы выстраиваются в цепочку, на ячейке размером 70 на 30 метров работают два человека, все прочесывают миноискателем. Запищало — проверяешь, что там. Это очень кропотливая, нудная, тяжелая и опасная работа.

В феврале 2022 года мы узнали, что нас в составе дивизии отправляют на учения на границу с Украиной. То есть забивается большой болт на разминирование в Чечне — хотя перед началом вторжения работы там было еще лет на пять точно. И сейчас, насколько я знаю, никто разминированием там не занимается. Может, только МЧС, да и то не точно.

— После стольких лет службы ты резко уволился в 2022 году. Почему?

— Началась война в Украине. Я пробыл на ней три месяца и скажу так: я был лучшего мнения о российской армии и людях, с которыми служил. Я очень сильно разочаровался. Хотя тут больше слово «шок» подходит. Ты считал людей, с которыми каждый день общаешься и работаешь, плюс-минус адекватными. А тут оказывается, что они живодеры, воришки, причем мелкие, пакостники. И тебе так мерзко, ты не хочешь быть частью всего этого.

— Расскажи об «учениях» 2022 года.

— Части нашей дивизии начали переводить в Крым еще в октябре-ноябре 2021-го. Потом туда стали перекидывать все больше подразделений дивизии. Каждый день отправляли какие-то поезда, личный состав, технику.

Меня [сапера] назначили командиром стрелкового взвода, который [в феврале 2022-го] тоже решили переводить. Было очень странно и непонятно, но в армии привыкаешь к бреду, к тому, что тебе дают приказ. Все пожали плечами, кивнули, хихикнули: «Большие начальники хотят играть во что-то, пусть играют». Тогда в воздухе витало, что может быть война, но происходящее не было похоже на панику.  

Мы приехали в Джанкой, там на окраине поселка Виноградное разместился весь наш колхоз. Солдаты рассосались кто куда. Ставить палатки не давали. Под открытым небом чилили неделю, наверное. Стало еще больше вопросов, зачем и почему мы здесь. Мы с еще троими военнослужащими сняли дом. 

А утром 24 февраля я проснулся оттого, что пушки заговорили. Тогда я понял, что ебанутый начал войну. Что все это была не показуха, не блеф. 

Мы сели в машину, приехали туда, где были командир нашего батальона и начальник штаба 42-й дивизии. А там уже народ обматывал правую руку и левую ногу белым тейпом — чтобы отличать своих от чужих, — и наносил белой краской на КамАЗы и танки Z-символику. 

— И тогда ты решил уволиться? 

— Да, в тот же день я написал рапорт на увольнение, а потом начал бегать с ним за командиром. Не знаю, как я выглядел со стороны. Идет дождь, все бегают взад-вперед по скользкой почве на окраине какого-то сраного поселка. Никто не понимает, что происходит. И я — со своим рапортом на увольнение. Командир роты меня отфутболивает. 

В итоге я попадаю к начальнику штаба. Захожу, а у него там телефоны разрываются. И он мне говорит: «Ты что, хочешь уволиться? А ты в курсе, что там ребята сейчас умирают?» Я ему: «Да, в курсе». И он достает пистолет из кобуры и говорит: «Ну, может, тебе ноги на хуй прострелить?» Я говорю: нет, просто дайте мне уволиться и все.

Этот полковник [Александр] Саенко до 2014 года служил в ВСУ, а потом переметнулся, как последняя сука…

Тогда я подумал, что он в принципе не возражает. И уехал еще с двумя бойцами на такси. А затем мне звонит мой товарищ: «Эй, тебя тут ищут все». Как оказалось, там Саенко всех построил, говорит: «Эти трое предатели, такие-сякие, трусы. Посажу, убью, расстреляю».

Тогда половина роты хотела уволиться, но решились на это только мы втроем. Было непонятно, какие у нас есть права, мы хотели уволиться законно, а не садиться на семь лет в тюрьму, поэтому все же вернулись. Сегодня, зная обо всем, я бы руки вытянул и сказал: «Надевайте наручники, быстрее везите меня в тюрьму. Лучше сесть, чем пойти воевать». Я это все четыре года говорю.

Никаких последствий для нас не было. А потом пришла команда, погрузились в КамАЗы и поехали. 27 февраля мы прибыли в Мелитополь (оккупирован Россией 25 февраля 2022 года, — прим. «Медузы»), провели там несколько дней на разбомбленном, раздолбанном военном аэродроме ВСУ. Потом начали формировать команды для охраны артиллерии: офицер и десять бойцов. Мне дали восьмерых человек, отвезли к артиллеристам, и мы их охраняли около 40 суток.

Снабжения не было. Где что найдешь, то поешь и попьешь. Были только сухие пайки. Все похудели, конечно. Ну, жаловаться на то, что ты похудел, было глупо. Когда вокруг новости, что рядом ночью сожгли три наших танка, и ты вспоминаешь, что видел, как там сверкало, летали пули, а утром видишь сгоревший танк, — тогда мысль о том, что ты голодный, пропадает.

«Не будь тварью, они тоже люди»

— В своих первых интервью ты рассказывал, как пытали военных — и российских, и украинских. Где это было? 

— В поселке Бильмак в Запорожье. В марте мы вернулись в стрелковый батальон, потом пару раз меняли локации и оказались в Бильмаке. Там был какой-то сельскохозяйственный склад. И вот туда пленников начинали привозить. Нам поставили задачу осуществлять пропускной режим на территорию этого колхоза-совхоза, в котором расположился штаб дивизии. Там уже был замполит дивизии, полковник Виталий Шопага.

Я слышал не менее чем о 20 военнопленных. Это именно военнослужащие, 36-я бригада морской пехоты ВСУ. Они обороняли завод Ильича в Мариуполе, но их бригада была разбита. Российские вооруженные силы отключили сотовые вышки, затруднили им навигацию, начали их ловить. В итоге группу военных взяли в плен, начали допрашивать. 

Там такая местность в Запорожской области — как паутина: дороги расходятся и очень много населенных пунктов. В каждом были какие-то подразделения и части вооруженных сил России, где держали пленных. Полковник Шопага ежедневно ездил [по поселкам, где находились пленные бойцы ВСУ] и допрашивал их. 

У нас в Бильмаке было трое. Шопага и трезвый допрашивал их с пристрастием, а пьяный вообще вытворял дичь. Один из военных ВСУ признался, что был снайпером, и его сильно били — и Шопага, и [командир батальона] майор Дутов. Требовали от него назвать имена «националистов». Другого вопроса от Шопаги я не слышал. Как заезженная пластинка. Завязывал пленному глаза, стрелял из пистолета рядом с его лицом, чтобы оглушить.

Любой мог туда зайти, поэтому я все это видел в подробностях. Один раз Шопага спустил с этого парня штаны и трусы и говорит: «Сейчас я позову дагестанца, он тебя выебет. Мы это запишем на видео, отправим твоей маме». Спрашивает: «У тебя есть девушка?» — «Да, есть». — «И ей отправим».

Обычная солдатня постоянно хотела залезть к пленным в гараж, где их содержали. Место охранял один боец, молодой дурачок, которому я говорил, чтобы никого не впускал. А он открыл им гараж, они зашли, начали издеваться над пленными. У украинцев связаны руки и завязаны глаза. Один парень, снайпер, сидит на корточках, а солдат ногой ему ломает нос. Однажды во время допроса Шопага просто прострелил тому же парню руку и ногу. 

И это я, блядь, «фейки» распространяю, за это мне семь лет дали. А Шопага, насколько я знаю, на повышение пошел. Ему дали какую-то должность в 58-й.

— Ты пытался остановить это? Или это было невозможно?

— Я не хочу корчить из себя какого-то спасителя, нет. Единственное хорошее, что я сделал, — когда узнал, что тому снайперу прострелили руку и ногу, пошел к Шопаге и сказал: «Я не хочу никого здесь хоронить, ему надо оказать помощь». Мне надо было как-то изворачиваться, какую-то роль играть, будто мне по фигу, будто мне просто хлопоты лишние не нужны. 

В итоге парня переодели в российскую форму и повезли в госпиталь. Сказали не говорить никому, что он из ВСУ, просто помалкивать. Там ему наложили гипс и вернули обратно, а пьяный Шопага продолжил бить и пытать его. Меня мои бойцы будили ночью, говорили, что он опять его бьет. Я шел, будил куратора, эфэсбэшного подполковника, который курировал всю дивизию: «Товарищ полковник, идите угомоните его. Опять он пьяный». Тот, недовольный, вставал, шел, успокаивал Шопагу. Я звал бойцов, они помогали этому снайперу.

Уже когда я был в Мексике [в феврале 2023 года], вышло мое интервью [украинскому блогеру Владимиру] Золкину. В комментарии пришел один из бойцов — из числа тех пленников. Он написал, что я говорю правду и что его и еще одного солдата обменяли. А о судьбе снайпера ему ничего не известно.

— Шопага ведь еще и не кормил пленных?

— Он пригрозил повару, чтобы тот не давал им горячую еду — только хлеб и воду. Повар так и делал, но мы делились. Я и мои ребята ночью приносили им горячий чай, сигареты. Повару сказали тоже: «Насыпь нормально этим ребятам». Он испугался, а мы ему говорим: «Не будь тварью, они тоже люди, их надо накормить, они пленники».

Я постоянно слышал разговоры других бойцов: мол, украинцы враги, а наши русские ребята, когда к ним в плен попадают, что с ними происходит… Я с ними спорил. Сейчас вспоминаю и думаю: как я не боялся? Я говорил им такие вещи, типа, послушай, а наши ребята, которые попали здесь в плен, их кто-то сюда звал? Мы не сами сюда разве приперлись? Чем виноваты перед тобой эти пленники?

Конечно, у меня не получилось никого переубедить. Единственное, что я смог сделать, — что пленники получали меньше побоев, когда мне удавалось никого к ним не пускать. В одиночку мне было бы намного труднее, но мне повезло, что мои восемь бойцов оказались абсолютно адекватными. Это были чеченцы, ингуш и осетин.

— Помимо военных, в вашем расположении были и гражданские пленные?

— Как-то привезли пожилого мужчину, которого поймали на одном из постов в Запорожской области, где, как я понял, стоит так называемое ополчение Донбасса. Они должны были заебывать гражданское население, останавливать всех подряд, шмонать машины, забирать телефоны. Все пытались найти тех, кто что-то фотографирует, состоит в каких-то чатах, где оповещают ВСУ о перемещениях российских войск. 

И вот взяли пожилого, лет 65–70, — как я слышал, за то, что он сообщал ВСУ местоположение российских войск. Его допрашивали. Но его судьба мне неизвестна. 

Помимо него, еще был один несовершеннолетний, пацан 14–15 лет, которого привезли по той же причине. Шопага его допрашивал. Били ли его, я не знаю, но не видел побитым ни его, ни деда. Спустя где-то неделю их и троих вэсэушников увезли в Мелитополь, куда свозили всех пленников. Это все, что мне известно о гражданских пленных.

— А что было с отказниками — российскими военными? Их тоже пытали?

— В Бильмаке была тюрьма для них, в здании школы. Там было человек 15–20, которые отказывались идти воевать. Я не видел, чтобы их избивали. Они просто сидели на стульях целыми днями, двое военных их охраняли. Но я знаю, что им совсем не давали есть. Морили голодом, чтобы они передумали, чтобы не хотели больше увольняться. 

Они были из мотострелковых полков, насмотрелись кошмаров в своих штурмах, и у них поехала крыша от этого всего. Хотя там и без этого любой здравомыслящий человек захочет уволиться. Не захочет только долбоеб, фанатик. 

Бывали там и такие [отказники], кого по два-три раза привозили. Один день посидит в окопе, штурманет что-то и говорит: все, с меня хватит. Его привозят в эту школу, не кормят, издеваются. А когда кушать хочешь, ты что угодно скажешь. И он говорит: «Я согласен, готов продолжать воевать». Проходит пара дней, опять он: нет, дайте мне уволиться.

Не было никаких гарантий, что нас не посадят в такую тюрьму, когда мы скажем, что хотим уволиться. Я не скрываю, что мне очень повезло. 

— Когда тебе удалось покинуть часть? 

— Мысль, что надо валить, не покидала меня все время. Но есть такое понятие — солдатское радио: постоянно ходят какие-то слухи. Один из них был о том, что можно уволиться без каких-либо санкций, если ты три месяца пробыл на СВО. И я поверил. Сидел и ждал 24 мая [2022-го]. Другие бойцы нашей роты тоже ждали эту дату. 

И вот 24 мая настало. Мы сказали нашему командиру роты Павлу Сысоеву: «Давай-ка КамАЗ нам, мы хотим ехать в Джанкой, а оттуда в Ханкалу [в Чечню], писать рапорт на увольнение». Нас было пятеро — я, еще один офицер и трое солдат. Он пошел совещаться с командиром батальона, подполковником Максимом Андронником. 

В итоге возвращается: «Комбат вас на хуй послал. Говорит, хотите увольняться — пиздуйте пешком». Я ему: «Сейчас возьму все ваши военные рации и расстреляю их». В свое время, еще до войны, мне по ошибке выдали десять радиостанций «Азарт» — неправильно оформили документы, так они и зависли на мне. И вот я говорю: «Я их расстреляю, и ничего вы мне не сделаете».

Опять он ушел к комбату. Вернулся: «КамАЗ будет завтра. Комбат говорит, идите на хуй, раз такие негодяи». 

И вот так мы на следующий день уехали в Джанкой. Повезло. Шопаге было не до нас, он был где-то далеко. Комбату тоже — у него другие проблемы. Хотя тогда уже существовали ямы, в которых держали отказников, и мы легко могли там оказаться. Насколько я знаю, всем пятерым тогда удалось уволиться.

— Какая причина увольнения стоит у тебя в приказе? 

— Меня уволили «в связи с несоответствием занимаемой должности». Хотя я писал рапорт, чтобы уволили по собственному. [В воинской части] собралась аттестационная комиссия, это цирк шапито: класс учебный, туда рандомно дергают всяких офицеров из дивизии. Там даже «тамада» есть, ведущий. 

Он говорит: «Такому-то было предложено [вновь] убыть на СВО, он отказался». Это, типа, грубое дисциплинарное нарушение. Спрашивает: «Не решил ли ты, заблудший наш, передумать и вернуться на СВО?» Я ему: «Нет, не решил». Тогда «тамада» задает офицерам вопрос: «Имеются ли основания полагать, что он не соответствует занимаемой должности?» Все единогласно поднимают руки [в знак согласия], расписываются в каком-то листе, потом расписываюсь я — и все, охуительно, уволен.

Это был где-то июль 2022 года. Увольнение — что офицера, что рядового — состоит из двух приказов. Первый у меня вышел в августе, а второй — 25 октября 2022-го, поэтому я успел походить в наряды в Ханкале дежурным по части: была бумажная волокита.

Важно, что первый приказ вышел раньше, чем главнокомандующий объявил о мобилизации: тогда все контракты с Минобороны стали бессрочными. Я успел. А были ребята, которые тоже хотели уволиться, но решили потянуть время, чтобы еще получать зарплату. И в итоге не успели, поехали обратно воевать.

Став гражданским, я понял, что от меня, бывшего офицера, не отстанут. И, как показало время, я был прав: всех, кого только можно, загребли на войну. Мне пришлось бы прятаться где-то — что это за жизнь? Тогда я и подумал: ну, сукины дети, я вам устрою. И уехал.

«Медуза» отправила запросы Виталию Шопаге и в Минобороны РФ с просьбой прокомментировать историю Константина Ефремова, но на момент публикации этого материала не получила ответы.

«Две недели спал на лавочке в парке»

— Ты уже три года в США. Почему именно там? Не самая простая страна для эмиграции.

— Я уехал из России, потому что хотел рассказать всем о том, что видел за время службы. По поводу Европы были опасения: слишком много всяких проходимцев кремлевских. Боялся, что меня ебнут. 

К тому же у меня симпатии к США, к их конституции, которая сейчас, правда, переживает не лучшие времена, но ладно. Были какие-то приятные воспоминания из юности о голливудских фильмах.

Я еще до войны прекрасно понимал, что, когда [пропагандисты] говорят, мол, Америка во всем виновата, они там не могут спать, как нас ненавидят, — это бред собачий. Люди, политики озабочены в первую очередь своей жизнью. Вы слишком высокого мнения о себе, если думаете, что в Америке кто-то переживает, как бы вам сделать жизнь похуже.

— Расскажи, как ты уезжал. Тебе помогал проект Gulagu.net?

— Да. Я улетел 24 декабря 2022 года: сначала в Турцию, потом собирался в Мексику и оттуда в США. Но в Стамбуле не посадили на рейс, потому что у меня не было обратного билета. У Turkish Airlines была негласная установка: тех россиян, кто летит в Мексику без обратного билета, не сажать на рейс. Так я потерял билет и 250 тысяч рублей. Это была ошибка эвакуаторщиков Gulagu.net, но [руководитель проекта Владимир] Осечкин — человек порядочный, и он ее исправил. 

Я провел в Стамбуле 11 дней, мне купили новый билет, и 4 или 5 января я прилетел в Канкун. Уже оттуда я дал свое первое интервью Осечкину — обратной дороги не было. 

Тогда [в конце 2022 — начале 2023 года] попасть в Штаты можно было практически без проблем. Через приложение CBP One, которое появилось при Джо Байдене, можно было, находясь на территории Мексики, забронировать на одном из пограничных пунктов дату [встречи с сотрудником пограничной службы]. 

В этот день ты приходишь и просишь политическое убежище. Но [уже тогда] приложение либо искусственно замедляли, либо в нем были какие-то алгоритмы, чтобы уменьшить количество просителей убежища. Получить дату было очень сложно, это было похоже на какую-то игру. Я тоже пытался, пытался — и в итоге получилось. 

[В дату, полученную через приложение], 6 марта, я прилетел на границу и в пункте в американском городе Браунсвилл [в штате Техас] сказал, что хочу получить убежище. Началась процедура, меня досмотрели, взяли тест на ковид и отпечатки. А потом попросили разблокировать телефон. Специальный агент миграционной службы — такой шериф, на руках Rolex, ноги на стол закинул, весь деловой — говорит: «Покажи телефон». Я отказался из принципа. 

Уверен, что из-за этого инцидента они решили закинуть меня в детеншен (иммиграционная тюрьма в США, — прим. «Медузы»), где я провел 57 дней. Там были интервью: одно, потом второе — такая дополнительная фильтрация, чтобы помурыжить человека. Но все было хорошо: кормили нормально, тепло, идеальные условия, чтобы выспаться. Я в жизни так не высыпался.

Все [и сотрудники детеншена, и заключенные] — зайчики, никто даже громко не разговаривал. 99% — народ из стран Латинской Америки. Встретил одного парня из Питера, его чуть раньше выпустили. Сейчас он тоже в Нью-Йорке, иногда общаемся. 

— Как ты оказался в Нью-Йорке? 

— Когда я вышел, то связался с одним парнем, Фидаром. Это мой земляк, он на тот момент уже полгода жил в Штатах и сказал, мол, приезжай. Я поехал на автобусе в Хьюстон, оттуда полетел в Нью-Йорк. 

Фидар — молодой шустрый парень. Мы одну ночь переночевали [в квартире] на Брайтон-Бич, а утром нас выгнали, потому что Фидар не платил за жилье. В итоге жить оказалось негде. Я пожил на улице пару недель: и в метро спал, и в парке на лавочке, спасался [от холода] в Starbucks. Это был апрель. 

Потом я оказался в шелтере, в ночлежке для бездомных: сам туда пришел. Познакомился с одним узбеком, с которым и сейчас общаюсь. Пробыли мы там пару ночей, потом он нашел работу в пригороде Филадельфии, и мы поехали туда. Работали у какого-то мужчины, делали в его доме ремонт: клали плитку, устанавливали сантехнику. 

— Как у тебя сейчас с документами?

— Уже есть разрешение на работу, я открыл банковский счет, делаю водительские права. Паспорта у меня все еще нет — на границе забрали. Жду суда по политическому убежищу. Адвокат говорит, у меня сильный кейс. Хотя я ему еще не заплатил, он уже многое сделал, помог мне подать какие-то формы. На адвоката надо восемь тысяч [долларов], можно платить частями. Уж как-нибудь заработаю и заплачу. 

— У тебя сейчас есть работа?

— Стабильной работы нет. Какое-то время я жил в Теннесси в мотеле, который держат индусы, там же работал за копейки. Сейчас на трак-стопах — это огромные заправки для больших грузовиков — кладу плитку. Так и перебиваюсь. Месяц работаешь, месяц без работы. Две недели работаешь, неделю без работы. В таком режиме все три года. 

Сейчас с двумя друзьями-узбеками — дай бог им здоровья, суперлюди! — снимаем комнату в Бруклине за 1,2 тысячи долларов. И это мы очень удачно нашли. Обычно такая комната стоит где-то две тысячи. 

С деньгами очень сложно. Сейчас буду отчитываться за три года в IRS, это налоговая служба в Штатах. Я посчитал, что за 2023 год заработал 12,8 тысячи долларов, в 2024-м — около 18 тысяч, и в 2025-м — примерно 20 тысяч. В месяц это 1,5–1,6 тысячи долларов. Для Штатов это ничто. Может быть, мне не поверят в IRS, но показать больше нечего. 

— Бывало ли, что ты жалел о переезде?

— Никогда. У меня не было иллюзий, что все мне должны помогать, что мне найдут работу и жилье. Я не маленький мальчик и в сказки особо не верю. Я понимал, на что подписываюсь. Жалости к себе, негодования ко всему миру не было. А когда я уезжал из дома, осознавал, что обратной дороги нет. 

«Гибель бойца — это личная трагедия каждого жителя»

— Ты следишь за новостями о российско-украинской войне? Или для тебя это уже что-то далекое?

— Нет, не далекое. Это и не станет далеким, пока не закончится. Моя жизнь, конечно, сильно изменилась. Но в первую очередь моя жизнь — у меня дома, а не здесь. Я все же хочу когда-нибудь вернуться домой.

— На Кавказе по-другому относятся к войне, чем в целом в России?

— Конечно. Когда кто-то погибает на СВО, в Осетии об этом знает огромный круг людей, потому что все друг другу намного ближе, чем в российском обществе. Осетия маленькая, Ингушетия и Кабардино-Балкария тоже. Гибель бойца там ощущается как личная трагедия для каждого.

На улице и в кафе люди стараются помалкивать. Но очень многие всё понимают. Меня знают во Владикавказе, у меня много связей дома. И среди моих бывших коллег, которые уволились, и в МВД, и в ФСБ, и среди пограничников есть люди, которые прекрасно понимают, что происходит, и с удовольствием бы всю эту шоблу-ёблу, если бы могли, расстреляли бы как собак бешеных. За эти годы я не потерял практически ни одного своего друга, который из-за моего поступка перестал бы со мной общаться. 

— А есть те, кто тебя осуждает?

— Да, такие тоже есть. Я и маму предупредил, что ее могут спровоцировать. Ну, она сама не глупая женщина и тоже все понимает. Мама 1960 года рождения, живет одна, родственников у нас особо нет, с соседями общение постольку-поскольку. 

Есть среди них ебанутые, кто говорит ей, что вот, Трампа выбрали и твоего сына скоро депортируют. Какие-то маленькие говнюки, которые искренне симпатизируют и этому режиму, и главному царьку. Пьяный сосед-болван может сказать, мол, вот мать предателя. Но чтобы прямо травля была организована против моей матери — такого нет, слава богу. Хороших людей намного больше.

— А ты правда не боишься депортации на фоне последних случаев с россиянами?

— Конечно, есть опасения, вдруг возьмут и депортнут в Москву. Все что угодно ожидаешь, ничему не удивляешься. Но я себя не считаю крупной рыбой, которая была бы интересна республиканцам и Трампу. Я же не Навальный, меня мало кто знает. Хотя иногда думаю, а много ли офицеров, которые раскрыли рот? Нас таких, наверное, по пальцам одной руки можно пересчитать.

К Трампу я отношусь, как и большинство американцев, отвратительно. Хотя что-то мне нравится, из того, что он сделал — с [бывшим президентом Венесуэлы Николасом] Мадуро, или что делает сейчас на Ближнем Востоке, руками и ногами я за. Но, конечно, мне, эмигранту, не нравится бездумная миграционная политика, от которой я сам могу пострадать. 

Хотя в целом в Америке мне хорошо, я хочу вернуться домой. В моей Осетии можно сделать вторую Швейцарию. А может быть, даже первую. У нас самые красивые горы, самые отзывчивые и добрые люди, которые в подавляющем большинстве не оболванены [пропагандой]. А небольшой части старья, которая отправляет молодежь воевать, я желаю не сдохнуть, а дождаться, когда мы вернемся из эмиграции. И они будут отвечать за все, что сейчас творят.