истории

«Охранники не очень любили, когда мы варили лягушек» Россиянка Полина Гусева больше года провела в иммиграционных тюрьмах США. Чтобы не сойти с ума в заключении, она решила выпускать там газету (и сделала это!)

Источник: Meduza

С октября 2024 по сентябрь 2025 года россияне получили рекордное за последние 24 года число отказов в убежище в США, а 14 января 2026-го выдачу иммиграционных виз вообще приостановили. Процедура прохождения границы Мексики и США (именно этот путь выбирает большинство беженцев) значительно усложнилась при Дональде Трампе. Люди месяцами ждали разрешения попасть на американскую территорию, а после долгое время проводили в иммиграционных тюрьмах (их называют «детеншенами») — иногда больше года. Именно это произошло с 30-летней россиянкой Полиной Гусевой. Прежде чем получить разрешение на политическое убежище и попасть в Лос-Анджелес, она полтора года отсидела в двух детеншенах. «Медуза» поговорила с ней, о том, на что похожа жизнь в иммиграционной тюрьме, как ей удалось победить в судах, а также о газете для заключенных «Вестник ебатория», который она от руки писала и иллюстрировала в одном из детеншенов.

Осторожно, в этом тексте есть мат. Если для вас это неприемлемо, не читайте его.

— Чем ты занималась в России и когда решила покинуть страну — и почему? 

— Я работала в дизайн-студии [в Москве] и очень любила свою работу. При этом я всегда была (и остаюсь) политически активной: я выходила на протесты, волонтерила в штабах Навального. С начала 2019 года я видела, что за мной ходят эшники с камерами. Они не трогали меня, но всегда давали знать, что рядом, особенно перед митингами.

С 2021 года я жила в постоянном страхе, что полиция схватит меня и я не успею уехать. В 2022-м началась война, а в 2023-м ко мне все же пришли полицейские, после чего я уехала. Мне кажется, последней каплей для них стало то, что в 2023-м ЕСПЧ признал, что российские власти «совершали по отношению ко мне насильственные действия», то есть незаконно задержали [на акции за честные выборы в Мосгордуму 27 июля 2019 года]. Я делилась процессом подачи жалобы в социальных сетях.

Если до этого момента за мной просто ходили эшники, доставали меня и моих соседей, говорили соседке, что я «предатель родины», то после этого ко мне домой и на работу пришла полиция. Я поняла, что время паковать вещички и уезжать. Полицейские приходили по адресу прописки и после моего отъезда.

— Почему ты выбрала именно США, а не Европу? Ты бывала там раньше?

— Нужно было как можно скорее уезжать, а европейской визы у меня не было, но мои друзья (они к тому моменту уже прошли через иммиграционную тюрьму) рассказывали, как попасть в США через Мексику. Мне это показалось самым простым и легальным способом: прилететь в Мексику и податься на политическое убежище в США через приложение CBP One.

С момента отъезда из России я внимательно следила за ситуацией на границе США и Мексики и понимала, что ждать дату [перехода границы] можно долго. Тогда «долго» для меня означало три месяца, но в реальности ожидание растянулось на целых девять. Я знала, что могу попасть в детеншен, но, когда я только прилетела в Мексику, россиян практически не задерживали на границе.

Вначале у меня были практически нулевые шансы попасть в детеншен, но правила менялись каждый месяц. В июне 2024 года, в момент перехода границы, я понимала, что меня задержат, но думала, что пробуду в тюрьме три месяца максимум, а все затянулось аж на 15. Проведя полгода в тюрьме, я, конечно, подумала, что могла бы изначально остаться в Мексике. Но изменить уже ничего не могла.

— Расскажи, как ты переходила мексиканско-американскую границу.

— Я уже упоминала приложение CBP One: при Джо Байдене его позиционировали как официальный способ пересечь границу. Надо было находиться в Мексике, ежедневно подавать запрос на дату перехода и ждать своей очереди. Со временем ожидание становилось все длиннее, в основном из-за мошеннических «мультианкет», которые создались, чтобы торговать датами. В CBP One ты создаешь анкету и с нее каждый день подаешь заявку. У тебя есть шанс словить дату пораньше, а есть вариант встать в лист ожидания и ждать свою дату в порядке очереди — я использовала его. 

Спустя девять месяцев жизни в Мексике я прибыла на границу с официальным приглашением в CBP One. Но как только я оказалась на погранпункте, меня задержали, а затем отправили в детеншен. На тот момент действовала негласная практика, которую многие называли «баном на российский паспорт»: практически всех граждан России, независимо от обстоятельств, отправляли в иммиграционные тюрьмы.

— Каким было твое первое впечатление о детеншене и как оно менялось? Как сотрудники обращаются с заключенными?

— Сначала меня привезли в калифорнийский детеншен в Отай Меса (часть города Сан Диего, — прим. «Медузы»), и там было нормально. В целом я очень оптимистично держалась, выстроила себе расписание [жизни] и ждала судов. Офицеры — по сути, обычные охранники — относились более-менее корректно. 

Мы жили в одном из иммиграционных подов — большом помещении на 128 человек, где есть комнаты на восемь человек без дверей, общие зоны, где вдоль стены были ряды душевых кабинок и туалетов, а еще были разрешены карандаши и походы в библиотеку. Трижды в день нам открывали дверь «на улицу», то есть в бетонную коробку без крыши.  

Через некоторое время почти всех девушек, включая меня, перевели в Луизиану [в детеншен South Louisiana ICE Processing Center] — и это был настоящий удар. Там все оказалось намного хуже: грубые охранники, дискриминация русскоговорящих, отсутствие стабильного режима. Луизиана считается одним из самых тяжелых штатов для иммиграционных судов, и мы оказались там именно из-за этого. В судах этого штата часто отказывают в убежище без причин, там же и одни из самых суровых иммиграционных законов. Судьи в Луизиане зачастую делают так, как скажет прокурор. Трамп неоднократно упоминал, что Луизиана — это «золотой стандарт» для всей Америки в сфере обеспечения правопорядка. 

Часто в воспоминаниях время в Калифорнии казалось мне и другим беженкам даже приятным. В Луизиане у нас была одна безнадега — из-за судов, условий содержания и бесчеловечного отношения [со стороны охранников].

В новом детеншене мы жили в помещении на 72 человека с четырьмя железными столами, туалетом и душем на пятерых; туалеты и душ отгораживали только клеенки. Прогулки тоже были нерегулярными: нас должны были выводить один раз в день, часто делали это в самую жару, а иногда не выводили вовсе. Пожив так, ты учишься спать и ходить в туалет в любых условиях.

Единственное, что было лучше, чем в Калифорнии, — это наличие травы во дворе и еда. Конечно, не хватало мяса и свежих фруктов с овощами (у нас было только яблоко раз в неделю). Нас кормили полуфабрикатами и разваренной фасолью, на такой однообразной пище очень тяжело жить. Но в детеншене в Отай Меса с едой было гораздо хуже: типичный обед — это комок слипшегося риса, два зеленых перца халапеньо, очень острая жижа с бобами, хлебный мякиш в какой-то жиже типа подливки, бисквит и кукурузный хлеб. Куриное мясо нам давали один раз в пять недель.

— Ты говоришь, что россиянки сталкивались с дискриминацией со стороны сотрудников детеншена. А к девушкам из других стран было такое же отношение?

— Было много девушек из стран СНГ, а негласный бан по отказу в убежище касается России, Грузии, Армении, Казахстана, Узбекистана и Кыргызстана. Мы составляли где-то 2/5 от общего числа беженок, еще 2/5 — латиноамериканки, и 1/5 — остальные. 

В Калифорнии офицеры относились к латиноамериканкам более лояльно: поскольку детеншен находится на границе с Мексикой, бо́льшая часть сотрудников говорит по-испански. А вот в Луизиане много темнокожих охранников, и они лучше относились к темнокожим задержанным. К остальным — в основном плохо. 

— Как часто в детеншене разрешают связываться с родными? Как вообще твоя семья восприняла ситуацию, в которой ты оказалась?

— Семья, разумеется, знает, чем я занималась в России, и понимает, почему я уехала. 

В детеншене есть несколько способов связаться с людьми, все они платные. Можно позвонить по телефону, связь очень плохая. Звонки по США стоят примерно шесть долларов за час, если звонишь за границу — 10 долларов за 10 минут. Есть видеозвонки с планшета, по специальному приложению: шесть долларов за 30 минут и без разницы, куда звонишь. Планшеты находятся в общей зоне, на прикрученных к стене подставках. Кроме этого места, они нигде больше не работают, поэтому невозможно показать, какая обстановка внутри. Камера у планшета ужасного качества, плюс во время видеозвонка блюрится все, кроме тебя. 

Также можно связаться через приложение[-мессенджер] GettingOut на тех же планшетах: ты пишешь кому-то на волю и тебе отвечают. Но планшет очень нужен всем, и долго ты его в руках не подержишь. Одно сообщение стоит 35 центов. Еще можно отправлять обычные бумажные письма. 

Также у нас была возможность сходить в платный магазин, где мы могли купить миски для еды, вилки и ложки, ватные палочки, растворимый кофе, лапшу быстрого приготовления, сахарозаменитель, тортилью, мармелад и другое. Надо понимать, что в основном там продавали просрочку по завышенной цене, но у тебя нет выбора: я однажды купила каши в пакетиках — и некоторые упаковки оказались пустыми. Помимо платных услуг типа связи с волей, мы могли общаться с нашими иммиграционными офицерами и через них подавать запросы, если что-то болит.

Я была на связи с подругой в США, с которой я познакомилась в Мексике. Она перешла границу на месяц раньше по CBP One, на границе ее продержали четыре дня и отпустили. Иногда я звонила сестре в Россию, но чаще всего я писала бумажные письма друзьям, отправляла их подруге [находящейся в США], она сканировала и рассылала адресатам. И точно так же, через подругу, я получала ответы от друзей. В целом я чувствовала поддержку близких.

— А к СМИ у тебя был доступ? Ты понимала, как развивается ситуация с российскими беженцами в США? 

— У меня был доступ к СМИ через платное приложение на том самом планшете, но информации [по иммиграционной теме] там практически не было, поэтому в основном я получала новости по телефону от подруги — именно благодаря ей у меня складывалась полная картина происходящего.

Мы, беженки, столкнулись с тем, что это не мы звонили адвокатам и спрашивали, какие новости, а они узнавали у нас, как сейчас проходят суды и как себя ведет тот или иной судья, — потому что иммиграционные события развивались слишком быстро. Например, ввели какие-то новые правила, об этом нам может рассказать адвокат, а вот как на эти правила реагирует система, первыми узнавали мы, на практике: у нас в детеншене проходили суды и мы делились друг с другом, какие вопросы были у прокурора и судьи, и потом вместе с защитниками прорабатывали стратегию поведения.

— Когда у тебя появился адвокат и как дорого обошлись его услуги?

— Первый — еще до перехода границы. У нее был оптимистичный настрой, мы тогда еще хотели судиться в Калифорнии, чтобы было быстрее. Но в Луизиане, перед финальным судом, она меня готовила к тому, что исход может быть любым, потому что мы в Луизиане, «сами понимаете». И она была права.

До перехода границы я заплатила ей половину стоимости услуг — 6,5 тысячи долларов. Столько же — когда была назначена дата финального суда (эти деньги мне помогли собрать мои друзья и организация RADR). Помимо этого, 2,5 тысячи долларов ушли на присутствие этого адвоката на интервью, которого у меня в итоге так и не было.

Еще две тысячи я заплатила другому адвокату за участие в иске по выходу из детеншена с помощью спонсорского поручительства, который, к сожалению, не удалось выиграть. Также пришлось потратиться на переводы документов [на английский].

В деле был и третий адвокат. Когда на финальном заседании судья вынес решение в мою пользу, прокурор решил подать апелляцию. Тогда ребята из RADR нашли мне адвоката pro bono. В итоге вышестоящий апелляционный суд назвал апелляцию безосновательной.

Я старалась помочь тем, у кого не было адвоката, например распространяла информацию о RADR по всему детеншену, рассказывала, чем они могут помочь. Еще благодаря их волонтерам я получала полезные распечатки для подготовки к судам, например отчеты о положении дел в России от «ОВД-Инфо» или «Мемориала», в которых ты можешь найти случаи преследования на родине, похожие на твой, и на это ты можешь ссылаться в суде.

— В заключении ты запустила газету «Вестник ебатория». О чем вы писали?

— Я тогда уже сидела в Луизиане, там детеншен состоит из пяти блоков, в каждом из которых по несколько комнат. Получается, что пересечься с другими заключенными сложно, но иногда удавалось, например, передать вопрос через девочку, работающую на кухне или в прачечной, или встретиться в медикале [медицинском корпусе]. 

Информация была очень ценной, в основном она касалась судов и особенностей законов, но мы обменивались и простыми новостями. Мне захотелось это как-то структурировать, и я вспомнила такой крутой проект — «Тюремный вестник». Решила сделать так же, но наоборот: создать газету с новостями о тюрьме, судах и немного с воли. Я написала текст на листе А4 и пустила по своей комнате и соседним. Быстро собралась команда (семь девочек за все 29 недель существования газеты, пока я была в детеншене), которая стала помогать мне с новостями, проверкой текста и распространением. У нас не было возможности напечатать что-то или сделать копии, поэтому я делала несколько почти одинаковых листиков А4, оформляла их рисунками, складывала в небольшой пакет, и он передавался из рук в руки по всем блокам детеншена. 

Мы делали выпуски раз в неделю, по понедельникам. И нас читали не только в нашем детеншене: я отправляла оригиналы на свободу подруге, она сканировала выпуски, а волонтеры распространяли выпуски по другим детеншенам. Еще моя сестра выкладывала сканы в мой телеграм-канал. Нам даже пару раз писали [письма с благодарностью и словами поддержки] из других детеншенов по поводу «Вестника». А название… оно просто вертелось у всех в голове, потому что невозможно иначе назвать место, где мы находились. 

У нас в газете были истории про ссоры и драки. А однажды — даже про секс-скандал с участием офицера и беженки: был один старый охранник, жена которого тоже работала в этом детеншене, и выяснилось, что среди заключенных была какая-то его давняя знакомая, с которой они начали общаться. Офицер пополнял ее счет в местном магазине, и однажды его и эту старую знакомую застали во время секса, после чего мужчину уволили одним днем. Мы писали о том, как в тюремном дворе ловят и потом варят в микроволновке лягушек и рачков, как находят и едят змеиные яйца. Из-за однообразной пищи у многих появлялись мысли об охоте. Я до такого так и не дошла, но была свидетельницей того, как люди варили и ели то, что сами же поймали. Охранники не очень любили, когда варили лягушек, а когда кто-то ловил раков, они даже могли сказать: «О, хороший у тебя сегодня улов». 

— Ты не боялась, что эта история плохо повлияет на твои шансы получить убежище?

— Офицеры знали, что мы распространяем какую-то бумажку и называем это газетой, но не знали, о чем мы там пишем на незнакомом им русском языке. Хотя пару раз они узнавали себя в рисунках. 

Мне было страшно, что моя шалость может мне навредить, но возможность поддержать тех, кто сидит так же, как и я, была слишком ценной. Когда мне начали передавать записки о том, что мой «Вестник ебатория» помогает отвлечься от постоянного ужаса хотя бы на пять минут в неделю, я уже не могла остановиться.

— Ты упомянула свой телеграм-канал — расскажи о нем.

— Я начала его вести, когда уехала из России и оказалась в Мексике. Изначально он был для друзей и родных, я рассказывала, как у меня дела. А когда меня посадили, я продолжила его вести через тот самый платный мессенджер. Правда, пока удалось наладить связь между мной и сестрой, которая стала выкладывать за меня посты, прошло некоторое время. 

В какой-то момент другие заключенные рассказали о моем канале своим родным, и те таким образом стали узнавать новости о нашей жизни в детеншене именно через мой канал. Больше всего просмотров набрали посты про то, как меня и группу девочек посадили в одиночку [без объяснения причин]. Я там оказалась случайно — я вообще спала, когда якобы совершала «противоправные действия». Да и остальных девочек тоже посадили просто так. Другой популярный пост — о том, как на меня написали ложный донос, что я якобы «издавала звуки любви» с другой задержанной.

Еще в канале я подробно описывала, как прошлой зимой [2025-го] мы грели в микроволновках воду в пластиковых бутылках, потому что не было отопления и вообще воды. Вода замерзала, и мы не могли ни помыться, ни смыть после себя в туалете, поэтому приходилось ее греть.

Мой адвокат была очень недовольна тем, что я веду этот канал, поскольку это могло сказаться на решении о моем убежище. Мне и сейчас некоторые предлагают «помолчать», чтобы не было проблем с получением грин-карты и гражданства в будущем. Но если бы я умела молчать, наверное, я бы не оказалась там, где нахожусь сейчас.

— Расскажи о своем освобождении. Сколько всего слушаний потребовалось, чтобы тебя наконец освободили? Что происходило на последнем заседании?

— Всего у меня было шесть судов и одна апелляция. Финальный суд состоялся 14 мая 2025 года. Судья одобрил мне политическое убежище, но, как я уже упоминала, прокурор подал апелляцию (при этом даже не указал свою претензию к решению). Ее отклонили, и 8 сентября решение суда о моем освобождении наконец вступило в силу. Но даже после этого меня еще три недели не выпускали — по сути, незаконно удерживали в детеншене. 

Первое, что мне хотелось сделать на свободе, — это как можно дальше убраться от детеншена и из Луизианы в целом.

— Где ты сейчас живешь и что хочешь делать в ближайшем будущем?

— Полтора месяца я жила на диване у друзей в Сакраменто, потому что практически все мои средства ушли на адвоката и жизнь в тюрьме. А сейчас я переехала в Лос-Анджелес, снимаю квартиру с соседом и ищу работу. Параллельно делаю документы, сдаю на водительские права и пытаюсь хотя бы минимально заниматься своим здоровьем.

Меня сильно поддерживают [морально и финансово] мои друзья — и онлайн, и в реальности. Я даю себе год, чтобы немного освоиться, и со следующего учебного года я хочу поступить в колледж. В Лос-Анджелесе есть программа, по которой я сначала буду учить английский, а когда сдам языковые экзамены, смогу выбрать себе специальность. Мне интересно было бы изучать керамическое искусство или малую архитектуру. Пока не знаю, на чем остановлюсь в будущем. Еще я нашла работу и постоянно ищу подработки, чтобы обеспечивать себя после столь длительного заключения.

Мне очень повезло с соседом и жильем: я совсем недавно получила политическое убежище и никто бы официально мне не сдал квартиру. А сосед — мой знакомый, с которым мы вместе ждали решения в Мексике, он просто раньше меня перешел границу и уже живет нормальной жизнью, а я только начинаю. Он искал тихого человека и предложил мне быть его соседкой.

— Тебе нравится в Лос-Анджелесе? 

— Мне сложно пока судить, потому что я пока не освоилась, но мысль о том, что я за 20 минут могу добраться до океана, из окон вижу горы и в декабре хожу в одной длинной футболке, мне очень нравится. Пока не могу понять, насколько безопасно я себя чувствую и где я бы вообще могла чувствовать себя в безопасности.

— Ты поддерживаешь связь с кем-нибудь из детеншена? 

— Да, со многими. Прожить больше года бок о бок — это серьезное испытание и сильное сближение. Многих девочек, с которыми мы сейчас общаемся, к сожалению, депортировали, но очень мало кто остался в Америке. 

— Ты продолжаешь вести телеграм-канал, а еще выкладываешь в X старые сканы «Вестника ебатория». Разве не хочется поскорее все это забыть?

— Не получается. Поэтому я продолжаю рассказывать о том, о чем не написала, еще находясь в детеншене, и совмещаю это с новостями об успехах и провалах в моей нынешней жизни.

— Если бы ты знала, что все так сложится, ты бы все равно выбрала для переезда США? 

— Я стараюсь не думать об этом, чтобы сосредоточиться на том, что делать дальше. Наверное, мне все же больно: я вышла и увидела, как далеко продвинулись мои друзья, как у всех идет жизнь, а у меня как будто просто украли время.