истории

Истории сотен политзаключенных остаются нерассказанными Как силовики стирают их следы? Почему некоторые узники сами не хотят, чтобы о них узнали? И как правозащитники находят тех, кто готов говорить о себе?

Источник: Meduza

Все чаще о фигурантах политических дел в России становится известно только после приговора. Нередко правозащитникам о них рассказывают другие заключенные, но порой политзэки и сами находят способ сообщить о себе. Из-за ужесточения законодательства помочь таким людям становится все сложнее: многие политзэки остаются один на один с системой и фактически исчезают из поля зрения общества. Правозащитники уверены: масштаб репрессий куда больше, чем удается зафиксировать документально. Поэтому «Мемориал» в конце списка политзэков добавляет: «И многие, кого мы не знаем».

«Медуза» поговорила с экспертами, которые занимаются поддержкой политзаключенных, о том, как они узнают о новых случаях политического преследования — и почему некоторые узники остаются неизвестными.

История Романа Тюрина. О его смерти в колонии правозащитники узнали только год спустя

В феврале 2025 года 55-летний политзаключенный из Омской области Роман Тюрин, осужденный на шесть с половиной лет за публикации в соцсетях, умер в колонии.

Первым новость о смерти политзаключенного опубликовал «Мемориал» — почти год спустя. В заметке сказано, что анонимной активистке, которая поддерживала связь с Романом, вернули нераспечатанный конверт с ее письмом политзаключенному. К нему приложили записку: «Возвращаем в ваш адрес закрытый конверт на Тюрина Романа Владимировича. Тюрин Р. В. умер 17.02.2025». Записка была датирована 28 мая 2025 года.

Что происходило с Тюриным в последние месяцы жизни и что стало причиной его смерти, публично не сообщалось. Известно только, что летом 2024 года его госпитализировали.

Тюрина осудили в феврале 2024-го по четырем статьям — об оправдании терроризма, «фейках» про армию РФ, «дискредитации» российских войск и «публичных призывах к осуществлению деятельности, направленной против безопасности государства». На аватарке его личной страницы в «Одноклассниках» стоит фотография подсолнухов и голубого неба с подписью «Все буде Україна!».

Судя по датам публикаций, Тюрин завел этот аккаунт в феврале 2023-го и сделал не менее сотни антивоенных постов. Спустя полгода его задержали.

Хотя россиянин не признал вину, он «немножечко фаталистично смирился со своей судьбой и был не таким активным на слушаниях», рассказал изданию «Ветер» его адвокат Павел Винокуров.

До преследования Тюрин, по словам Винокурова, вел замкнутый образ жизни в селе Ольгино и не общался с родственниками. В своих письмах из заключения (они есть в распоряжении «Медузы») Тюрин писал тем, кто его поддерживал, что родился и вырос в Узбекистане, любил собирать грибы, увлекался лингвистикой, историей Древнего мира и теориями об альтернативной истории Тадеуша Воланского и Платона Лукашевича. Их книги Тюрин просил волонтеров присылать ему в колонию.

В сентябре 2024 года Тюрин написал волонтерам письмо из тюремной больницы, в котором сообщил, что ему диагностировали рак легких. Он рассказал, что отказался от химиотерапии (но не объяснил почему), и попросил помочь ему найти адвоката в Омске. По словам Тюрина, без юридической помощи он не мог добиться перевода в гражданскую больницу для лечения. Павел Винокуров говорил, что его подзащитный жаловался на отсутствие в тюремной больнице необходимых для него лекарств и оборудования.

«Он не очень охотно обсуждал эту тему. Хотел лечиться в частной клинике, а не в Омском онкоцентре, поэтому и искал адвоката. Через десятые руки знаю, что адвокат нашелся, но не знаю, чем все закончилось», — поясняет «Медузе» волонтер, состоявший в переписке с Тюриным. 

Связь с политзаключенным прервалась в начале 2025 года: в ответ на одно из писем собеседнику «Медузы» пришло оповещение, что Роман «убыл из ОБ-11» (куда — не уточнялось). К нему перестали пускать и адвоката — из-за строгого режима и закрытого статуса медучреждения.

Но волонтеры продолжали искать Тюрина — до тех пор, пока не узнали о его смерти из ответа сотрудницы колонии.

История Снежаны Вожаковой. Ее осудили за «призывы к терроризму» в соцсетях

Примерно до середины 2010-х Снежану Вожакову можно было назвать поклонницей «русского мира»: она регулярно публиковала на своей странице во «ВКонтакте» эмоциональные посты, прославляющие российскую армию и Владимира Путина. Сейчас у нее в друзьях больше 400 человек (чуть ли не каждая вторая аватарка — с буквой Z), а под ее патриотическими постами — десятки лайков.

В 2016-м взгляды Снежаны начали меняться. В тот год она опубликовала у себя пост Алексея Навального про массовое отравление «Боярышником» в Иркутске, из-за которого погибли более 70 человек. «Нам бы на этого врага бросить усилия, что тратятся на Алеппо», — говорилось в сообщении основателя ФБК. «Неуважаю его но здесь с ним согласна», — подписала репост Вожакова (здесь и далее орфография и пунктуация автора сохранены).

С 2017 года она все чаще делала репосты новостей про невыполненные обещания Путина, публиковала чужие конспирологические теории о коррупции среди чиновников. Количество ее постов в поддержку «Новороссии» сократилось.

«В ноябре приедет в Омск президент. Мне все равно.лично для меня ничего в жизни не изменится, я буду работать.зарплата от этого не выростит… долги не изменятся похеру…» — написала она в 2019 году. Под ее постами стали появляться злые комментарии от друзей по соцсети. В том же году лента Снежаны обрывается записью о поиске работы сиделкой.

В сентябре 2025-го Вожакова вернулась в соцсети — правда, уже в фейсбук. Она писала, что ее «окружает абсурд», а «спасают от депрессии» только эта платформа и ютьюб. Месяц спустя она рассказала, что 13 октября «разделит» ее жизнь «на до и после»: «Через неделю моя жизнь изменится, дай бог сил пройти все трудности. <…> Никогда не была в суде очень сильно волнуюсь… Стараюсь чем-то отвлечь себя». В тот день Снежану признали виновной в «публичных призывах к осуществлению террористической деятельности».

Вожакову приговорили к трем годам лишения свободы — но об этом стало известно не сразу. Правозащитники, с которыми Снежана до приговора поддерживала связь в соцсетях, заметили ее исчезновение примерно через две недели после суда и начали поиски, рассказывает «Медузе» Ольга Романова — основательница закрывшегося в 2020 году фонда «Русь сидящая», который помогал заключенным в России.

«Мы не знали ее фамилии и точного места жительства. По комментариям поняли, что это то ли Новосибирск, то ли Омск, — вспоминает Романова. — Оказалось, что дело рассматривал военный суд в Новосибирске, а сама Снежана — из Омска. Женщина 1979 года рождения, работала сиделкой у пожилых».

За несколько дней волонтерам удалось выяснить название СИЗО, куда посадили Вожакову. Для нее создали группу поддержки, чтобы отправлять передачки. Выяснилось, что у омички был адвокат по назначению, — вероятно, у нее не было денег на оплату независимого защитника. Судя по информации из базы данных судебных приставов, у Снежаны накопилось много непогашенных кредитов, а банковские счета могли заблокировать, потому что ее имя включили в список террористов и экстремистов еще 16 апреля 2025-го. 

Сама Снежана Вожакова не ответила на письмо «Медузы».

Как правозащитники решают, кого можно назвать политзаключенным, а кого — нет

Основными источниками информации о политзэках остаются сайты судов, пресс-релизы ФСБ и Следственного комитета, новости региональных СМИ и телеграм-каналы, перечисляет руководитель проекта «Мемориал. Поддержка политзаключенных» Сергей Давидис «Мы собираем все, что можно найти. Например, прокуратура сама хвастается: раскрыли дело, вынесли приговор. Это попадает в нашу базу. А если нет — приходится ждать, пока кто-то из [других осужденных в] колонии не сообщит», — объясняет правозащитник.

По оценкам «ОВД-Инфо», в российских тюрьмах находятся не менее 1755 осужденных по политическим мотивам. По данным проекта «Поддержка политзаключенных. Мемориал», по политическим делам сейчас сидят 1444 человека. «Если говорить шире — об узниках, в чьем лишении свободы есть признаки политического мотива, — таких в нашей базе порядка 4,5 тысячи человек», — говорит «Медузе» Давидис.

В первую очередь правозащитники изучают дела и выявляют, была ли в их возбуждении политическая мотивация. Например, в «ОВД-Инфо» считают более корректным использовать термин «политическое преследование»: его жертвами становятся не только те, кого уже отправили в колонию, но и те, кто еще ожидает приговора или формально находится на свободе, однако продолжает сталкиваться с давлением со стороны государства — например, если человека пытаются запугать с помощью административных арестов и штрафов.

«Понятно, что наиболее уязвимы люди за решеткой, но сам факт уголовного преследования серьезно влияет на жизнь человека и добавляет массу ограничений и проблем», — говорит «Медузе» пресс-секретарь «ОВД-Инфо» Дмитрий Анисимов.

Даже если человек не считает себя политическим активистом, он все равно может стать жертвой государства, объясняет Ольга Романова из «Руси сидящей». Она приводит в пример свидетелей Иеговы, запрещенных в России в 2017 году: несмотря на то, что они не занимаются политикой, государство с подачи РПЦ видит в них угрозу.

То же касается и пожилых людей, которые стали жертвами мошенников, убедивших их поджечь какое-нибудь административное здание. «Они не политические активисты, и даже могут поддерживать власть всю свою жизнь, — отмечает Романова. — Но оказываются в тюрьме [по статье о теракте] из-за политики государства. То есть сама статья может быть не политической, но в подобных арестах есть политическая мотивация».

В разговоре с «Медузой» правозащитница вспоминает историю 48-летнего руководителя турфирмы «Мен тревел» Андрея Котова. В 2024 году бизнесмена обвинили в организации работы «экстремистской организации»: его туристическая компания, как утверждало следствие, специализировалась на путешествиях для геев, а с ноября 2023-го участие в несуществующем «движении ЛГБТ» в России уголовно наказуемо.

В декабре 2025 года Андрея Котова нашли мертвым в московском СИЗО «Водник» — предположительно, он покончил с собой. «Он не занимался политикой, не выходил на акции, не был „осознанным политическим активистом“. Но его преследование носило политический характер, потому что государство целенаправленно наказывает людей по признаку их ЛГБТК-идентичности», — говорит Романова. 

Процесс по делу Котова проводили посмертно. Следователи добавили к прежним обвинениям новое — «нарушение половой неприкосновенности несовершеннолетних»: по их данным, бизнесмен якобы мог снимать детскую порнографию.

Романова считает, что до обвинения в изготовлении порнографии с несовершеннолетними дело Котова, несомненно, носило политический характер. «Когда там появилась детская порнография, думаю, это был сигнал таким, как я, чтобы помалкивали. Доказать его непричастность [к изготовлению порнографических материалов] я не могу. А услышать его версию уже невозможно», — говорит правозащитница.

Подброс «чувствительных обвинений» нередко используют для уничтожения репутации фигурантов политических дел, отмечает Романова: «Бывает, но редко, добавляют эпизоды с наркотиками или какими-то „извращениями“».

Но есть и другая категория осужденных. Хотя, по критериям правозащитников в их делах есть отчетливый политический мотив, их поддержка становится предметом серьезных дискуссий. Самый яркий пример — дело жителя Тверской области Михаила Лазаковича.

В мае 2024 года его приговорили к 11 годам лишения свободы по делу о поджоге военкомата; на тот момент ему было 19 лет. Сначала Лазаковичу вменили «умышленное повреждение имущества», но позже обвинение переквалифицировали в «террористический акт». Проект «Зона солидарности», помогающий россиянам, которых преследуют за антивоенную позицию, первым назвал Лазаковича политзаключенным. Однако позже стали известны факты, заставившие правозащитников пересмотреть его кейс. 

Следствие выяснило, что за несколько дней до поджога военкомата Лазакович раскопал случайную могилу, отрубил голову умершего, забрал ее с собой и очистил череп дома, — в дело добавили обвинение в «надругательстве над телами умерших». Сам Лазакович сначала все отрицал, но затем признал вину: по его словам, он собирался «выращивать на черепе кристаллы».

В разговоре со своим адвокатом из «Зоны солидарности» Лазакович сказал, что «поступил нехорошо», но относился к произошедшему как к «приключению или квесту». После того как об этом стало известно СМИ, местные телеграм-каналы стали называть его «оккультистом» и «каннибалом».

В итоге «Зона солидарности» отказалась от защиты Лазаковича. В заявлении, опубликованном в телеграм-канале проекта в мае 2024 года, говорится:

При этом правозащитники подчеркнули, что по-прежнему считают обвинения Лазаковича по делу о теракте необоснованными и политически мотивированными.

Если человека обвиняют в оправдании терроризма или госизмене, даже когда детали неизвестны, с большой вероятностью дела возбуждены по политическим мотивам, говорит «Медузе» Сергей Давидис из «Мемориала». Статья 207.3 УК РФ — «распространение заведомо ложной информации об использовании армии РФ», — безусловно, политическая, приводит еще один пример правозащитник. Но если обвинения касаются хранения оружия или наркотиков, изготовления взрывчатки, мошенничества или детской порнографии, то без изучения материалов дела невозможно оценить, преследуют человека по политическим мотивам или нет.

Кроме того, чаще всего в таких делах не задействованы независимые адвокаты, которые могли бы сделать процесс более прозрачным, продолжает Давидис, поэтому в сотнях сфабрикованных дел обстоятельства преступления и доказательства непричастности обвиняемого отражены плохо. В таких случаях «Мемориал» вынужден не присваивать заключенному статус политзэка.

Как известные политзэки помогают правозащитникам находить неизвестных

Трудности с определением «политической мотивации» могут возникнуть и из-за того, что информация о политзэках нередко приходит от других заключенных, рассказывает Елена Скворцова — сотрудница медиаслужбы правозащитного проекта «Первый отдел». По ее данным, слухи часто оказываются неправдой.

«Бывает, кто-то считает экс-сотрудников наркошопов (тех, кто осужден за распространение наркотиков, — прим. „Медузы“) политзаключенными. Почему? История умалчивает. В письмах это не удается обсудить», — говорит она. Другой пример, который приводит Скворцова, — обвиняемые в экономических преступлениях. По ее словам, их сокамерники тоже иногда «записывают в политических».

Однако заключенные все равно остаются важным источником информации о «безымянных» политзэках для правозащитников. Например, режиссерка Женя Беркович через свою группу поддержки иногда рассказывает о ранее неизвестных арестантах.

В 2024 году в московском СИЗО «Печатники» Беркович встретила россиянку, которую обвинили в организации террористического сообщества (по этой статье предусмотрено наказание до 20 лет лишения свободы). Вот цитата из письма Беркович в телеграм-канале ее группе поддержки:

О сути дела Саши режиссерка не написала.

Подобным образом — благодаря письму самарской политзаключенной Полины Евтушенко, которую в марте 2026-го приговорили к 14 годам лишения свободы по пяти статьям, — правозащитники узнали про трех политзаключенных, находившихся с Полиной в одном СИЗО: Елену Гурылеву, Валентину Тагирову и Анастасию Ивахненко, говорит сотрудница «Первого отдела» Елена Скворцова.

51-летняя татуировщица из Самары Елена Гурылева, по версии следствия, якобы переписывалась с российскими военными и склоняла их к переходу на сторону ВСУ, за что в июле 2024 года получила девять лет и девять месяцев колонии по обвинению в госизмене.

35-летняя парикмахер из Донецка Валентина Тагирова до 2022 года жила в Макеевке, а после начала полномасштабной войны уехала в Самару и получила российское гражданство. Тагирову обвинили в «приготовлении к террористическому акту»; в июне 2025 года ее приговорили к восьми годам лишения свободы.

Именно Тагирова рассказала правозащитникам про 22-летнюю сумоистку из Самарской области Анастасию Ивахненко. Ее посчитали причастной к поджогу «объекта сотовой связи», который якобы совершил ее бывший партнер (Ивахненко настаивает, что он ее оговорил). В августе 2024-го Анастасию обвинили по статьям о терроризме и госизмене. Ей все еще не вынесли приговор.

«В письмах иногда бывает сложно сообщить данные узника. В случае с Тагировой цензор упорно замазывал ее ФИО. Потом Полина попала с ней в одну камеру и поделилась с Валентиной бумагой, ручкой и конвертом, чтобы та отправила мне письмо, — рассказывает „Медузе“ Скворцова. — Сейчас Валентину на 100% обеспечивают всем необходимым волонтеры. Доходит до того, что ей покупают платья для суда и краску для волос. А раньше, когда она сидела в одиночке после ареста, у нее не было даже нормальной зубной пасты».

Почему силовики скрывают имена политзаключенных — и как правозащитники все равно находят некоторых из них

Дела многих политических заключенных засекречены — особенно это касается осужденных по статьям о госизмене и шпионаже. На сайте ФСБ часто появляются скупые на детали сообщения об очередном задержании «гражданина России», который «оказывал содействие спецслужбам Украины», «был причастен к сбору информации разведывательного характера», «подозревается в совершении государственной измены» и так далее.

Если к тексту и прикреплено видео, то задержанный в нем всегда снят со спины или его лицо размыто. По данным Сергея Давидиса из «Мемориала», засекреченных дел и приговоров за «госизмену» становится все больше. «Порой даже фамилию человека невозможно найти. В таких сообщениях иногда может быть указана разве что дата рождения», — говорит «Медузе» правозащитник. 

В некоторых случаях данные о фигурантах или самих делах могут вовсе не появиться в открытых источниках, например если дело касается госизмены. Так, почти год друзья и близкие ничего не знали о задержании в Москве 27-летней Ники Гуинь. В октябре 2025-го историю уроженки Бердянска рассказала «Русская служба Би-би-си»: журналисты обратили внимание, что в судебных базах данных не было информации о мере пресечения.

Как стало известно «Русской службе Би-би-си», Гуинь задержали по обвинению в госизмене еще в 2024 году. Спецслужбы, предполагают источники издания, могли удерживать ее еще до возбуждения уголовного дела — вероятно, чтобы установить личности ее собеседников в мессенджерах. Никакие другие детали дела неизвестны, оно все еще находится на рассмотрении Мособлсуда.

По данным «Первого отдела», с 2023 по 2025 год в 60% дел о госизмене и шпионаже информация об обвиняемых в судебных карточках была скрыта. «В этом нет ничего нового, информацию об осужденном могут скрывать сколько угодно. Так было и раньше», — говорит «Медузе» основатель «Первого отдела» Иван Павлов.

Однако с 2024 года госорганы начали намеренно искажать статистику приговоров по делам, связанным с государственной безопасностью, добавляет он. Павлов подчеркивает: государство сознательно корректирует цифры — это подтверждается расхождением официальных данных Судебного департамента с реальной судебной практикой. «Количество дел по госизмене в реальности может быть больше раза в полтора или два, чем в статистике», — говорит Павлов, ссылаясь на совместное исследование «Первого отдела» и Parubets Analytics. По его мнению, это может быть связано с «меркантильными интересами ФСБ»: спецслужба, считает собеседник «Медузы», стремится показать результаты своей работы руководству, тогда как государство не заинтересовано в раскрытии реального положения дел.

Павлов предполагает, что корректировать данные могут по указанию политического блока администрации президента (АП): «Государство в лице администрации президента может спускать разнарядку и говорить: „Нет, давайте-ка, чтобы не было так много дел у нас. Пусть они будут, но статистика должна быть другой“». По словам собеседника «Медузы», близкого к политблоку АП, этот орган власти не дает указаний ФСБ. При этом источник не исключает, что такие рекомендации могут спускаться из других структур АП, более тесно связанных с ФСБ.

По мнению Павлова, власти опасаются, что рост числа подобных дел может восприниматься [обществом] как показатель системного кризиса. «Может быть, государство уже понимает, что такое количество дел о государственной измене характеризует не столько людей, которые обвиняются по этой статье, а само государство. Если в государстве стало так много изменников, может быть, в государстве что-то не то», — рассуждает юрист.

Основательница «Руси сидящей» Ольга Романова отмечает, что в последние годы ФСБ расширила свои полномочия и фактически изолировала некоторых арестованных от внешнего мира. Государству проще оказывать давление на политзаключенных, когда их переводят в режим полной изоляции — инкоммуникадо.

Например, в «Кремлевском централе» практически лишили общения с внешним миром адвокатов Алексея Навального — Алексея Липцера, Игоря Сергунина и Вадима Кобзева.

Почему иногда сами обвиняемые не хотят огласки — и правда ли в некоторых случаях так лучше

В некоторых случаях о политическом деле не говорят публично по просьбе самого обвиняемого, рассказывает Сергей Давидис. «Многие — особенно те, кто оказался в этой системе случайно, — стараются не привлекать внимания, надеются на снисхождение [суда]. Нередко следователи обещают: не делайте шума — получите меньше срок. Но часто этот расчет не оправдывается, и только оказавшись в колонии, люди сообщают о себе», — объясняет правозащитник. Ольга Романова с этим согласна: по ее словам, сделки со следствием сейчас работают крайне редко.

Иногда «тактику непривлечения внимания» выбирают родственники и близкие обвиняемого, продолжает он — либо потому что их политические взгляды расходятся, либо потому что они не знают, что могут обратиться к правозащитникам. Особенно мало о работе «Мемориала» и других подобных организаций известно жителям удаленных от центра регионов, добавляет Давидис.

О страхе обвиняемых перед системой и их нежелании рассказывать свою историю говорит и Елена Скворцова из «Первого отдела». «Родственники, друзья или знакомые [обвиняемых] нередко обращаются к нам за помощью, — рассказывает она „Медузе“. — Но 90% наших дел — непубличные. Мы просто не можем о них писать. Например, осужденный опасается, что его переведут на СУС или отправят в ШИЗО; что ему начнут отменять свидания с близкими по надуманным причинам или помешают получить УДО».

Особенно тщательно российские власти стараются скрыть имена и засекретить дела украинских заключенных, которые оказались под следствием после переезда или ареста на захваченных армией РФ территориях Украины, говорит Сергей Давидис. Как правило, правозащитники не могут ни что-либо выяснить о них, ни организовать группу поддержки.

«Государство крайне болезненно реагирует на любую помощь им», — говорит Давидис. По его словам, на сегодняшний день правозащитникам известны имена около 1,6 тысячи граждан Украины, находящихся в российских тюрьмах. «А минимальная оценка украинских коллег — семь тысяч человек», — уточняет Давидис. По его данным, формально многим из них не предъявлены обвинения:

Искать средства для поддержки анонимных политзаключенных особенно сложно, продолжает Елена Скворцова. Впрочем, такие правозащитные проекты, как платформа «Заодно», стараются собирать пожертвования и для узников, чьи истории не публикуют в СМИ. «Но по понятным причинам люди менее охотно жертвуют деньги заключенным без имен, чем когда есть конкретный человек с личной историей», — отмечает Скворцова. 

В некоторых случаях, чтобы сохранить анонимность своих подопечных, правозащитники создают закрытые чаты, куда, по словам Скворцовой, могут вступить только проверенные волонтеры. «Конечно, такой чат не сможет собрать деньги на оплату услуг адвоката, но может помочь с не менее важными вещами — едой, нижним бельем, одеждой, средствами гигиены», — говорит она.

Долгое время о своем деле молчала IT-консультантка из Москвы Нина Слободчикова. В 2023 году она стала одной из первых, кого обвинили в «госизмене» из-за перевода денег в Украину, — как позднее объясняла сама Слободчикова, она перечислила пять тысяч рублей украинскому блогеру на благотворительные цели.

Следствие утверждает, что деньги пошли на поддержку ВСУ. О задержании москвички написали многие СМИ, но о ее дальнейшей судьбе ничего не было известно: судебный процесс и оглашение приговора прошли в закрытом режиме — как и по всем делам о госизмене. 

В апреле 2024 года Слободчикову приговорили к 12 годам колонии общего режима, но и эта информация появилась в открытых источниках только через несколько месяцев. «Мемориал» признал ее политзаключенной.

В письме «Медиазоне» Нина рассказывала о давлении: по ее словам, к ней не пускали адвоката, запрещали вести переписку и угрожали возбудить против нее новые уголовные дела. В одной камере с ней находилась политзаключенная, корреспондентка SOTAvision Антонина Фаворская. В письме другу (оно есть в распоряжении «Медузы») журналистка рассказала, что следователь обещал Слободчиковой, что она получит срок поменьше — пять лет, если не будет общаться со СМИ.

На вопрос, нужно ли делать публичным свое политическое преследование, в том же письме Фаворская отвечает: «Некоторые не хотят рассказывать о себе — из скромности. Другие боятся, что это ухудшит их положение. Но за закрытыми дверьми, в тишине, тебе так же дадут 12 лет. Это надо понимать. Я считаю, что молчание — это плохо. Как в случае с Кушниром».

До июля 2024 года о деле 39-летнего пианиста Павла Кушнира из дальневосточного Биробиджана было практически ничего не известно, хотя о его аресте в мае того же 2024-го сообщили почти сразу. В посте связанного с силовиками телеграм-канала «Оперативные сводки» говорилось, что в видео на ютьюб-канале Кушнира «Иноагент Малдер» нашли «призывы к насильственному свержению конституционного строя в РФ путем революции». На тот момент у канала было всего пять подписчиков.

«Думаю, он надеялся, что раз объявлена мобилизация [в сентябре 2022-го], то русский народ снесет Путина, потому что никто этого не потерпит. Он жил очень бедно и продал единственную [дорогую] вещь, которая у него была, — ноутбук», — говорит «Медузе» Ольга Романова, первой сообщившая о гибели музыканта журналистам.

Говорить и писать о Кушнире начали только после его смерти в СИЗО, до вынесения приговора: с момента ареста он держал голодовку. Также друзья музыканта утверждали, что на теле обнаружили следы побоев.

Как вспоминает в разговоре с «Медузой» Ольга Романова, о смерти Кушнира ей рассказала его подруга детства, пианистка Ольга Шкрыгунова, поддерживавшая с Павлом связь по переписке. Ей о случившемся написал сокамерник музыканта.

По словам Романовой, в суде Кушнира фактически никто не защищал: его адвокат по назначению «вообще не интересовался» своим подзащитным, рассказывала правозащитница изданию «Такие дела». Кроме того, позже выяснилось, что мать Кушнира Ирина Левина не разделяла антивоенных взглядов сына; она отказалась от независимой экспертизы тела и настаивала, чтобы гибель Павла не обсуждали публично. 

После смерти Кушнира, рассказывает Сергей Давидис из «Мемориала», им с коллегами начало поступать больше сведений о ранее неизвестных политических преследованиях в России. Правозащитник связывает это с резонансом в прессе и соцсетях. По его словам, новости о гибели политзаключенного «мотивировали людей заботиться о том, чтобы такие ситуации не повторялись».

В издательстве «Медузы» вышла последняя книга Павла Кушнира «Биробиджанский дневник». Это рассказ о буднях солиста филармонии и антивоенного активиста-одиночки, убеждения которого оказались несовместимы с жизнью в путинской России. Купить книгу можно по ссылке.

«Стало особенно ясно, насколько важна информация о людях, подвергающихся политическим репрессиям. К нам теперь приходит довольно много информации самотеком — о тех, кого нет в других источниках», — добавляет Давидис. На вопрос «Медузы» о том, как в «Мемориале» проверяют эти данные, он ответил:

Давидис уверен: публичность в делах политзаключенных очень важна, потому что часто снижает риск пыток, помогает собирать средства для покупки необходимых человеку вещей и побуждает людей писать заключенному письма.

С ним согласен Дмитрий Анисимов из «ОВД-Инфо»: публичность, по его мнению, точно не повредит «в ситуации, которая не может стать хуже»: «Например, если у человека серьезные проблемы со здоровьем, а администрация учреждения их игнорирует. Или когда права человека за решеткой регулярно нарушаются. В таких случаях публичность и общественная кампания могут стать последним действенным механизмом защиты».

В остальных случаях нужно ориентироваться на позицию защитника и самого подзащитного, считает Анисимов. Он приводит в пример уголовное дело против несовершеннолетней Ани Журавлевой, обвиненной в «участии в террористической организации».

В 2023 году, когда ее задержали, Ане было 14 лет. По версии следствия, она готовилась взорвать самодельную бомбу в своей школе в подмосковной Балашихе. Несмотря на очевидные процессуальные нарушения и отсутствие реальных доказательств, Аню держали в СИЗО. Там, по данным правозащитников, она столкнулась с насилием (в том числе сексуализированным) и издевательствами со стороны сокамерниц.

«Ее довели до попытки суицида, после чего отправили на четыре месяца в психбольницу», — говорит Анисимов. Правозащитник считает, что именно общественное внимание к этой истории помогло добиться изменения меры пресечения для девочки: ее перевели под домашний арест.

Однако Ольга Романова считает, что давать общие советы по политическим делам практически невозможно: если в одном кейсе общественное внимание может спасти жизнь, то в другом необходимо тщательно изучать материалы дела, «быть в шкуре» обвиняемого или его адвоката, чтобы понимать последствия публичности.

«Каждое дело как отпечаток пальцев — нужен индивидуальный подход», — говорит правозащитница.

* * *

Весной 2024 года сторонники бывшего координатора штаба Навального в Томске Ксении Фадеевой получили от нее письмо из колонии. В нем Фадеева рассказала историю томской студентки и художницы Татьяны Лалетиной, с которой оказалась в одной камере. В том же 2024-м Лалетину обвинили в госизмене из-за перевода 30 долларов в пользу ВСУ и приговорили к девяти годам колонии общего режима.

Тогда никакой информации ни о ее задержании, ни о приговоре в открытых источниках не было. После письма Фадеевой ее сторонники подключили к делу Лалетиной правозащитников. Художницу внесли в список политзаключенных «Мемориала», у нее появилась группа поддержки.

Также стало известно, что силовики не сразу предъявили Лалетиной обвинение в госизмене. Изначально суд арестовал ее на 14 суток за мелкое хулиганство: Татьяна якобы материлась в общественном месте. После ареста она позвонила матери и заверила, что ее «выпустят через неделю». Но затем студентке предъявили обвинения в госизмене, а карточку с ее делом засекретили. 

В один день с Лалетиной, 18 апреля 2024 года, в Томске задержали мужчину. Ему предъявили обвинение по той же статье и приговорили к восьми годам колонии строгого режима. Кто он и какова его судьба — до сих пор неизвестно.