истории

Детство в Чечне начала двухтысячных — это коробки с гуманитаркой, разрушенное жилье, нестабильное электричество и пропаганда в школе Лана Эстемирова пережила все это лично — и написала книгу «Пожалуйста, живи». Почитайте ее фрагмент

Источник: Meduza

Книга «Пожалуйста, живи. Чеченские войны, мама и я» родилась из обещания, которое восемнадцатилетняя Лана Эстемирова дала на могиле убитой матери, чеченской журналистки и правозащитницы Натальи Эстемировой. Годы спустя Лана, которая еще подростком покинула Чечню и Россию, сама начала заниматься журналистикой и правозащитой, а еще наконец подробно рассказала об их с мамой жизни на рубеже веков в самом неспокойном российском регионе. В 2025 году книга «Please Live» вышла на английском языке в издательстве John Murray, а в 2026-м мы выпустили ее перевод на русский.

Уроки фортепиано были частью маминого плана по превращению меня в «настоящую леди». В список обязательных требований входило говорить хотя бы на одном европейском языке и играть на музыкальном инструменте. Настоящая леди, по маминой версии, должна иметь идеальную осанку и отличные манеры (никаких локтей на столе!), быть вежливой, образованной и начитанной. У нее должны быть принципы и чувство собственного достоинства, а еще она никогда не сплетничает. Мама была решительно настроена, и никакая война не могла этому помешать. Но ее план вырастить из меня выдающуюся пианистку с треском провалился, когда моя учительница музыки уехала в Россию к дочери. Скрепя сердце она продала нам свое красивое пианино всего за четыре тысячи рублей — увезти его с собой она не могла. Мама пообещала ей, что мы о нем позаботимся. Я подслушала, как она шепотом говорила друзьям: Лариса Сергеевна умоляла ее продолжать заниматься со мной, потому что «у Лануси идеальный слух и настоящий музыкальный дар». Мне хотелось, чтобы мама похвалила меня прямо в глаза, но она считала, что это раздует мое эго, а настоящей леди это ни к чему. Люди вроде нас не могли себе позволить задирать нос. И мне стоило помнить об этом, когда я решила отказаться от целой коробки гуманитарной помощи.

Гуманитарка, которая приходила от фондов помощи вроде ЮНИСЕФ, стала спасением для чеченцев, особенно зимой. В коробках можно было найти все, от одежды и обуви до книг, домашней утвари и консервов. Одежда из гуманитарки мелькала по всему городу: часто можно было встретить мужчину и женщину в совершенно одинаковых черных куртках. В январе 2002-го гуманитарку привезли и в нашу школу. Уроки не начинались, потому что я и все мои одноклассники получили по собственной коробке и немедленно их открыли. Я примерила теплую темно-синюю куртку и разглядывала пару резиновых сапог, когда меня внезапно озарило: большинство моих одноклассников примеряли одинаковые вещи — свитера, пальто, ботинки, рюкзаки. И мне совсем не по душе была мысль, что у нас с другими девочками будут одинаковые наряды. А эта ужасная картонная коробка? Я не хотела, чтобы люди видели, как я тащу ее домой, — она была большой и нелепой… Я наморщила нос. Из всех вещей я оставила только яркий бирюзовый свитер, какого не было у других, пластиковый пакет и пару носков. Остальное отдала однокласснице, чему она была очень рада. «В конце концов, мы не такие уж бедные», — рассуждала я по дороге домой, размахивая пакетом, в котором лежали свитер и носки.

Вечером, когда мама пришла с работы, я поспешила показать ей свои обновки. 

— И это все? — удивилась она. — Только свитер и пара носков?

— Ну, там еще было…

— Что ты имеешь в виду?

В тот вечер мне серьезно попало. Хоть я и не хотела в это верить, мы были бедными, как и большинство чеченцев в то время. Мама с трудом могла наскрести денег на новую зимнюю куртку для меня. У меня было всего двое джинсов, а у мамы — одно пальто. Мы почти не ели мяса. Я быстро поняла, что наломала дров.

Мама решила во что бы то ни стало забрать вещи обратно, так что на следующий день, к моему стыду, она пришла в школу со мной. Я показала на девочку, которой отдала коробку, и мама пошла с ней поговорить. Через пару минут она вернулась, с трудом сдерживая гнев. «Представляешь! — воскликнула она. — Она отдала коробку матери, которая торгует этими вещами на рынке прямо сейчас! Ну что за мошенница!» С этими словами мама вышла из класса, а я осталась, очень встревоженная. Ситуация выходила из-под контроля.

Вечером мама вернулась с пустыми руками. Она нашла мать моей одноклассницы на рынке, но та заявила, что вещи уже проданы. «Ну что за глупая мартышка моя дочь», — сказала мама. Она даже не кричала, отчего было еще хуже. По правде говоря, тогда я еще не до конца осознавала, что мы проживаем войну, запертые под ее зловещим куполом жестокости и разрушения. Мне не приходило в голову, что все плохое в нашей жизни — нужда в гуманитарной помощи, отсутствие воды и света, блокпосты, стрельба, мины, комендантский час, похищения и руины вокруг, — как кусочки пазла, складывалось в слово «война».

Да, я нечасто задумывалась о жизни в зоне военных действий. Моя голова была занята вещами поважнее: я пыталась решить, на что потратить на базаре свои карманные деньги, размышляла о ссорах и примирениях с друзьями (и мамой), фантазировала о волшебных мирах. К тому же, несмотря на все неприятности, в нашей жизни становилось больше и больше света, в том числе буквально. В начале 2002 года постепенно вернулось электричество — сперва в нашем районе, а потом и в нашем доме. У нас свет сначала зажегся на кухне, а затем замигал и в остальной квартире. Напряжение первое время было очень слабым, так что можно было пользоваться только одним электрическим прибором за раз. Например, чтобы включить пылесос, нужно было выключить телевизор. Время от времени свет пропадал на несколько дней, но мы уже знали, что он в конце концов появится снова. Когда электричество стало более стабильным, мама купила нашу первую стиральную машинку марки «Фея». Увы, порой «Фея» всё же теряла свою магическую силу и останавливалась на середине цикла.

Однажды вечером, когда электричество было уже достаточно мощным, чтобы смотреть телевизор, я переключала каналы, которых у нас было всего четыре, и наткнулась на кое-что, поразившее меня до глубины души. На одном российском канале показывали репортаж о Чечне. Как всегда, это было не про нас, а про какое-то выдуманное место, где каждый чеченец был террористом, а за каждым углом поджидала опасность. На экране офицер в каком-то высоком звании, возможно полковник, что-то без конца говорил, держа в руках книгу. Крупным планом показали обложку, на ней — солдат в армейской фуражке на голове. Книга называлась «Моя война».

«Моя война», — повторила я тихонько. Звучало очень странно и как-то… мерзко. Я не смогла бы тогда объяснить почему, но что-то тут было не так. Слово «моя» отдавало нежностью, как будто солдат говорил о своей девушке или родине, а не о силе, которая раздирала на части человеческие жизни. Как могла война кому-то принадлежать? Не потому ли они чувствовали свою безнаказанность, что считали войну своей, думали, что приручили ее? Название книги было жутким, каким-то извращенным. Тем вечером я поняла кое-что о федералах. Это была их война, не моя. Простая мысль, но важная. Для них война была работой, игрой, способом скоротать время — или даже старым приятелем. Мы же никогда не выбирали эту войну, выбор сделали за нас люди, похожие на этого мужчину в камуфляже, в упор смотревшего на меня из телевизора. 

Когда появилось электричество, нашим спокойным семейным вечерам пришел конец. Теперь мама часами печатала что-то на ноутбуке, часто брала с собой работу даже в кровать. Я привыкла засыпать под мягкий свет монитора и ритмичный стук ее пальцев по клавиатуре. А еще мы больше не собирали пазлы — нашим новым хобби стал ремонт. Оказалось, мама месяцами откладывала немного денег, и как-то раз объявила, что мы устанавливаем новую входную дверь в нашей разрушенной квартире на первом этаже. Мне было восемь лет, и в целом установка двери меня не слишком волновала, но я все же пошла взглянуть за компанию с мамой: это оказалась добротная металлическая дверь, с замком и глазком. 

Пока мы пробирались через осколки, которые остались от нашего узкого застекленного балкона, я подглядывала за соседскими детьми, которые играли во дворе, и просовывала пальцы через дырки в бетонной внешней стене. На следующий день мы вернулись с вениками и вымели весь мусор, чихая, кашляя, брызгая вокруг водой, чтобы осела пыль. Иногда мы прерывались, чтобы передохнуть, и, сидя на набитых мусорных мешках, обсуждали, как можно заново обустроить нашу квартиру. Можно превратить балкон в кабинет. Или заставить там все растениями и повесить клетку с попугаем, чтобы получились настоящие джунгли. Можно из кухни сделать для меня спальню и покрасить стены в голубой, потому что розовый — это скучно. А когда у нас будут оставаться гости, мама сможет спать со мной. После многих лет жизни у друзей и родственников, дешевых съемных комнат и коммуналок было невероятно увлекательно сидеть в нашем собственном доме и мечтать о будущем. 

Как только мы убрались в комнатах, мама заплатила кому-то, чтобы мое фортепиано занесли в квартиру. Оно временно поселилось в прихожей. Когда его ставили, я приоткрыла крышку и одним пальцем наиграла мелодию. Предстояло сделать еще очень много, но главное — мы начали. Мне не терпелось переехать обратно.

В сентябре 2002 года открылась после ремонта школа № 7. Казалось символичным, что я буду ходить в школу, где когда-то работала мама. А еще она была очень близко к дому. Первого сентября я пришла в своей новой персональной школьной форме — юбка в красно-зеленую клетку и зеленый жакет. Этот наряд очень выделялся на фоне моря детей в традиционных для того времени «белом верхе, черном низе» — казалось, меня перевели сюда прямиком из частной английской школы.  

«Интересно, кто станет моим новым лучшим другом?» — думала я, пробираясь сквозь толпу учеников и вдыхая запах свежей краски. Все дети с моем классе были на год или два старше меня, потому что я перескочила один год, а еще потому, что тогда дети разных возрастов в одном классе были обычным делом: у нас, например, среди девяти- и десятилетних детей была пара пятнадцатилетних двойняшек. Война повлияла на детские жизни не меньше, чем на взрослые. Вынужденные прятаться от бомбардировок по подвалам (или оставшиеся совсем без дома), дети получали довольно прерывистое образование. В редком классе тогда не было сирот, в нашем у четверых, включая меня, не было отцов, а одна девочка потеряла обоих родителей. 

В первый день учебного года нас встретила учительница Надежда Викторовна, женщина средних лет с крашеными бордовыми волосами. Начались наши отношения на хорошей ноте — ее приятно удивили мои знания и навыки чтения. Но уже через несколько месяцев все пошло под откос.

В начале февраля Надежда Викторовна попросила девочек из нашего класса задержаться после уроков и хитро подмигнула. 

— Как вам известно, — начала она, — восьмого марта мы будем отмечать Международный женский день, и мальчики уже готовят для вас кое-что особенное. Я подумала, что мы могли бы организовать что-то для наших мальчиков в честь двадцать третьего февраля. 

Я была поражена, даже подумала, что чего-то не расслышала. 

— Надежда Викторовна, — перебила я, — но двадцать третье февраля — это годовщина нашей депортации. Мы не можем поздравить мальчиков в другой день? В моей бывшей школе мы делали это в День космонавтики.

— Это было в твоей бывшей школе, — холодно ответила учительница, — а здесь мы отмечаем двадцать третье февраля, как и вся Россия. Мы должны поздравить наших будущих защитников.

— Но не в годовщину депортации же! — Я начинала злиться, мой голос дрожал.

— В таком случае я лично попрошу мальчиков не дарить тебе подарок на восьмое марта!

— Ну и не надо! — проорала я в ответ, в бешенстве запихивая карандаши в пенал. — Я не буду ничего праздновать в день, когда моего дедушку выслали из Чечни!

Вне себя от злости, я схватила портфель и вылетела из класса. Попыталась даже хлопнуть дверью, но старые косяки и петли не позволили. Надежда Викторовна что-то кричала мне вслед, но я не обращала внимания. По венам бежал адреналин, я силилась не заплакать, но у меня не получалось. Каждый чеченец вырос на историях об ардахаре, о том, как наш народ выгнали из собственных домов, не дав даже собраться, как они голодали и умирали в пути. Не было ни единой семьи, которую депортация обошла бы стороной. Всю дорогу до дома я утирала слезы рукавом блузки.

Вечером, когда мама пришла домой, я устроилась у нее на коленях и рассказала о стычке с Надеждой Викторовной. «Я поступила бы точно так же, Лануська, — заверила она меня, гладя по голове. — Я так рада, что у меня такая смелая дочь. Я завтра пойду в школу и поговорю с ней».

На следующий день после уроков мама отвела Надежду Викторовну в сторонку и беседовала с ней несколько минут. Что было сказано в том разговоре — я так и не узнала, но, когда учительница вернулась в класс, лицо ее украшала приторная улыбка. После этого она как будто забыла о нашей ссоре, но мама все равно настояла, чтобы я пропустила празднование Восьмого марта в школе, — побоялась, что Надежда Викторовна осуществит свой план и прилюдно унизит меня, лишив подарка. В том году мы отмечали Международный женский день с нашими соседями сверху, которые закатили настоящий пир. Мама надела свою красивую темно-синюю юбку, а я облачилась в платье с клубничками, которое она сшила для меня из старой юбки тети Светы.

Через месяц Надежда Викторовна принесла в класс маленькую картонную коробку. В ней лежала пачка листов с эмблемой — медведь под российским триколором — и непонятными словами «Единая Россия». На обратной стороне было написано три слова: «Война», «Мир» и «Референдум».

— Дети, — обратилась к нам учительница, — нас попросили провести в классе небольшое голосование. Что мы говорим войне?

— Не-е-ет! — хором ответили мы. 

— А что мы говорим миру? 

— Да-а-а!

— А что мы говорим референдуму?

Тут мы не были уверены. В классе воцарилась тишина: все стеснялись спросить, что такое референдум.

— Референдум поможет прийти к миру, — подсказала Надежда Викторовна. — А мы же все хотим мира, да?

— Да-а-а!

— Тогда впишите ответы, как я вам сказала, и передайте листочки обратно мне.

Меня одолевали сомнения, но я подчинилась приказу и написала «Нет — Да — Да» на листке бумаги. «Референдум» звучало как что-то латинское, а значит, точно хорошее. Во всяком случае, так подсказывал мне опыт, ведь я выросла, слушая зарисовки из истории Древнего мира в мамином исполнении. Однако, когда я дома рассказала ей о нашем голосовании, она не очень-то обрадовалась:

— Почему ты подписала этот мусор? Был в классе еще кто-то, кроме вашей учительницы?

— Да, молодой человек и женщина. Но они ничего не говорили.

— Знаешь, что такое «Единая Россия»? Партия Путина. Он использует этот липовый референдум, чтобы остаться у власти.

Она объяснила, что в странах с настоящей демократией референдум — это действительно хорошая штука, которая позволяет людям принимать совместные решения по важным вопросам. Но в Чечне, где даже правительства нормального нет, его результаты не будут иметь никакого веса. Мне только что исполнилось девять лет, мои знания о политике были ничтожны, но их хватало, чтобы возненавидеть Путина. И я ненавидела его так же яростно, как хулиганов и злодеев из книжек. А теперь я чувствовала себя будто запачканной. «Никогда не подписывай того, чего не понимаешь, Лануся, хорошо? Никогда».

Настоящий конституционный референдум в Чечне прошел 23 марта 2003 года, явка на него составила впечатляющие 80 процентов избирателей. Из них больше 95 процентов проголосовали за новую конституцию, согласно которой Чечня становилась частью Российской Федерации. Результаты эти были такой же подделкой, как платок с логотипом «Гуччи» на голове каждой второй модницы в Грозном. Многие жители республики знать не знали, что вообще прошло какое-то голосование, — они были заняты попытками остаться в живых после зачисток и обстрелов. В октябре таким же подозрительным большинством голосов президентом Чечни был выбран Ахмат Кадыров. Были широко известны случаи угроз в адрес избирателей во время как президентских, так и парламентских выборов. Результаты референдумов не были признаны ни одной из международных организаций вроде Совета Европы или ОБСЕ.