истории

Канны-2026. «Фатерлянд» — лучший фильм Павла Павликовского Томас Манн и его дочь Эрика возвращаются в послевоенную Германию — после 16 лет эмиграции

Источник: Meduza

В Каннах продолжается 79-й кинофестиваль. 14 мая там показали «Фатерлянд». Это новая картина польского режиссера Павла Павликовского, который в 2015 году получил «Оскар» за фильм «Ида», а в 2018-м — приз лучшему режиссеру в Каннах за «Холодную войну». «Фатерлянд» завершает эту трилогию о послевоенной Европе. Фильм основан на реальной истории: в 1949 году лауреат Нобелевской премии по литературе Томас Манн — один из самых знаменитых немцев-антифашистов в период Второй мировой войны — посетил ФРГ и ГДР, чтобы произнести две речи по случаю юбилея Иоганна Вольфганга фон Гете. В поездке его сопровождала дочь Эрика, журналистка и бывшая актриса. Антон Долин рассказывает об этой мощной и опустошающей драме.

В первом неподвижном кадре, будто сжатом с двух сторон (формат почти квадратного экрана — именно такой, каким был бы в 1949-м), обнаженный мужчина разговаривает по телефону с сестрой, сидя на полу у кровати. За окном пальмы и море. «Нам всем надо покончить с собой, как Цвейгу и Беньямину, а отцу сделать это первым, чтобы подать остальным пример», — веско роняет он. Перед нами Клаус Манн, сын нобелевского лауреата Томаса Манна. Сестра Эрика зовет его отправиться вместе с ней и папой в Германию. Тот отказывает: «Ужасная страна, ужасные люди и язык, созданный, чтобы лгать. В этом отец особенно хорош». 

Клаус не поедет с Манном-старшим и Эрикой. Вместо этого он подаст им пример, покончив с собой в возрасте 42 лет. Их путешествие будет как раз в самом разгаре.

Клаус, которого отец считал избалованным ребенком и безнадежным наркоманом, всю жизнь страдал из-за своей гомосексуальности. В истории он остался автором важнейшего немецкого романа о коллаборационизме и нацизме — «Мефисто». А умер и был похоронен в Каннах, буквально в полутора километрах от фестивального дворца, где при переполненном зале прошла мировая премьера «Фатерлянда» (можно перевести с немецкого как «Отечество» или «Родина»). Так называется новый фильм Павла Павликовского о странном визите Томаса и Эрики Манн на родину в 1949-м. Лучшая картина польского режиссера — завершение его исторической черно-белой трилогии о послевоенной Европе, начатой «Идой» и «Холодной войной». 

Автора «Будденброков» играет Ханнс Цишлер: фактурный ветеран немецкого кино снимался у Вима Вендерса, Жан-Люка Годара, Шанталь Акерман и Клода Шаброля, но большинство вспомнит его роль в «Мюнхене» Стивена Спилберга. Его дочь Эрику — Сандра Хюллер («Тони Эрдманн», «Анатомия падения», «Проект „Аве Мария“»), лучшая из современных актрис Германии. Сына Клауса — Аугуст Диль, три года назад исполнивший роль Воланда в «Мастере и Маргарите», а год назад — непридуманного дьявола в «Исчезновении Йозефа Менгеле». Безупречный кастинг дополнен как известными артистами, так и новичками-непрофессионалами. Камео — роль джазовой певицы, исполняющей разнузданный шлягер на франкфуртском приеме, — получила и любимица Павликовского Иоанна Кулиг. 

«Фатерлянд» — невероятный фильм. Его концентрированная сдержанная сила не нуждается ни в большом бюджете, ни в постановочном размахе: даже хронометраж меньше полутора часов. Он умно и точно написан, виртуозно сыгран и умопомрачительно снят. Это очень формалистичное кино, но чуть ли не важнее формальной стороны — прицельная точность каждой сцены. Павликовский недаром начинал как документалист: он фиксирует исторические события предельно достоверно — и при этом умудряется описать именно тот мир, в котором мы живем сегодня. Где бы мы ни жили. Собственно, в этом «где?» один из главных вопросов: Эрика с Томасом затрудняются ответить, на какую именно «родину» пора возвращаться.  

Сюжет «Фатерлянда» основан на подлинной истории, достойной пера Кафки. В 1949 году исполнялось 200 лет с рождения Иоганна Вольфганга фон Гете. К этой дате был приурочен первый официальный визит в послевоенную Германию Томаса Манна — писателя не менее важного для немецкой культуры XX века, чем Гете для двух предыдущих столетий. К тому времени Манн не был дома уже шестнадцать лет.

Он прибыл в компании дочери Эрики — бывшей актрисы, журналистки и гонщицы, севшей за руль их черного «бьюика», — чтобы получить две премии имени Гете: одну в родном для великого поэта Франкфурте-на-Майне (то есть в ФРГ), вторую — в Веймаре, где тот умер и был похоронен (то есть в ГДР). По этому случаю Манн подготовил и произнес две совершенно разные торжественные речи.

В знаменитом, часто цитируемом докладе 1945 года Манн сказал, что «нет двух Германий, доброй и злой». Зритель удивится, когда узнает, что этот тезис вовсе не был для писателя непреложной догмой. Когда Манн вернулся домой и выступал уже не перед американцами в библиотеке Конгресса, а перед немцами, он апеллировал как раз к «хорошей Германии» — идеальной, несуществующей стране, которую предстояло построить на руинах разрушенного Третьего рейха, сделав фундаментом великую культуру. 

Согласны с этим в целом были все. Только на западе видели одни методы для осуществления утопии, а на востоке другие. Тут кураторы из ЦРУ — там из Кремля. Тут джаз и фуршет — там сытная столовка и военный хор. Обе стороны предлагали визитеру почетные, мало к чему обязывающие позиции в официальной иерархии, нуждаясь в Манне как в непреложном моральном авторитете. Сам писатель, тщательно отрепетировав обе речи, вряд ли так уж верил в собственные красивые слова о спасительном «взгляде поэта» на реальность, от которой хочется поскорее отвернуться. 

Геометрически выдержанные «живые картины» мероприятий заключены все в тот же квадрат. Как никогда педантичная камера Лукаса Жаля будто оберегает персонажей и нас от вторжения в кадр жуткой реальности. Та, конечно, все равно дает о себе знать: так, в гостиничный номер Манна врывается правозащитник, успевающий прокричать о советских лагерях для политзаключенных, — пока ему не заломают руки. Подобные интервенции в чопорный официоз рождают гротескно-комичный и нешуточно страшный контраст. Хор пионеров или солдат комментирует происходящее не хуже античного. Подлинно живыми в клаустрофобной рамке кажутся лишь трое главных героев — притом что один из них уже мертв и лишь является остальным двум на правах галлюцинации. 

Эрика и Томас едут по сельской местности, пытаясь поймать радиоволну, и натыкаются то на непристойно веселую американскую эстраду, то на суконно-советскую песню. Остается сдаться и выключить магнитолу. В одном маленьком безмолвном эпизоде — квинтэссенция фильма о невозможном выборе, о том невыносимо сложном положении, в котором оказываются культура и искусство, когда государства воюют, а идеологии борются между собой.

Нет, «Фатерлянд» вовсе не о том, что обе стороны одинаково плохи, добра и зла не существует и вообще «все не так однозначно». Напротив, все настолько однозначно, что мыслящему и творящему человеку заранее очевиден его проигрыш в сражении с конъюнктурой, приспособленчеством и моральным релятивизмом. Недаром фоном к повествованию становится Гете, создатель «Фауста» (вариацию на тему трагедии создал не только Клаус Манн в запрещенном нацистами «Мефисто», но и Томас — в «Докторе Фаустусе»). «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо», — мягко, не совсем в шутку, представляется Маннам в Веймаре советский полковник Тюльпанов. 

Уже во Франкфурте, на банкете, к драгоценному визитеру мелкими бесами подходят внуки Вагнера, чтобы просить о заступничестве: они уверены, сейчас самое время забыть о дедушкиных взглядах и вспомнить его божественную музыку. К Эрике тем временем вальяжно подкатывает бывший муж — тот самый сотрудничавший с нацистами актер Густаф Грюндгенс, который стал прототипом для героя «Мефисто» Манна-младшего. Аргументы ошеломляюще узнаваемы: «Да Геббельс сам ко мне обратился, я с ним знакомства не искал! А что мне, артисту, было делать в эмиграции, ведь моя стихия — немецкий язык?» «Машков», — вдруг громко шепчет коллега в моем ряду. 

Не хочется утверждать, будто «Фатерлянд» снят «на самом деле» о России или для России, где его вряд ли даже выпустят в прокат, — но фильм Павликовского смотрится как идеальная иллюстрация к встречам, конфликтам и драмам наших нынешних «уехавших» и «оставшихся». Уместно вспомнить: героями ранних документальных картин режиссера были Венедикт Ерофеев, Владимир Жириновский и потомок Достоевского, у него снимался Сергей Бодров — младший. А еще Павликовский писал сценарий недавнего «Лимонова», так что он отлично разбирается и в российской истории тоже, а не только в немецкой или родной польской (к слову, в Польше снимали большинство сцен фильма, воспроизвести там послевоенную разруху оказалось проще — и наверняка это может стать отдельным поводом для рефлексии). 

Занятия искусством — не индульгенция и не оправдание для служения злу, даже наоборот. Но и твердое стояние на стороне самопровозглашенного добра не гарантирует ничего, в том числе спокойную совесть. Никого не поучая, мудрый фильм Павликовского лишь ставит вопрос о правах и обязанностях талантливых людей в проклятую эпоху перемен. Может ли художник и интеллектуал хоть кому-то чем-то помочь, или его единственная участь — быть использованным властителями и политиками в их далеких от благородства целях?

Устраняясь от ответа, Павликовский представляет право на него Баху — ничего ближе к Богу в безбожном мире все равно не отыскать, — и его звучащая за кадром и в кадре музыка помогает забыть хоровые марши и гимны как ночной кошмар. Возможно, и возвращение на родину было всего лишь дурным сном.