«Я не могу предать своих девок» Репортаж из новосибирской Козихи. Жители села отказались отдавать своих коров властям — но их все равно заставили

В марте власти Новосибирской области начали забирать и уничтожать скот местных фермеров. Они не объясняли причины, ссылаясь на некое «особо опасное заболевание». Довольно скоро журналисты выяснили, что речь, вероятно, идет о ящуре. Местные чиновники и российский Минсельхоз так и не прокомментировали эти заявления. Хотя фермерам, которые не соглашались отдавать своих животных, угрожали уголовными делами, они продолжали сопротивляться. Корреспонденту «Берега» удалось въехать в закрытую на карантин Козиху — и рассказать, чем закончился этот протест. «Медуза» публикует этот репортаж целиком.

Внимание! В этом тексте описывается убийство животных. Мы просим чувствительных людей воздержаться от чтения материала. Также в этом тексте есть мат. 

«Пробираемся как по вражеской территории»

Помочь корреспондентке «Берега» пробраться в новосибирское село Козиха, где региональные власти изымают и убивают сельскохозяйственных животных, толком не объясняя их владельцам причин, вызвались независимые новосибирские журналисты. «Вам это точно надо? — в очередной раз уточняет коллега. — Ладно, тогда ваш единственный вариант — сегодня вечером. Записывайте контакт». Проводник сообщает место встречи и просит быть там в десять вечера.

Козиха расположена в 80 километрах от Новосибирска, там живут около 800 человек. В начале марта на въезде в село появился блокпост. Полицейские проверяют документы, людей без местной прописки разворачивают. Причина — карантин из-за некоего «особо опасного заболевания». 

Региональные власти утверждали, что в Козихе, одном из крупнейших сел региона по числу домашних хозяйств со скотом, распространяется пастереллез. Всего, по словам местных жителей, здесь не меньше 30 дворов с коровами, овцами, свиньями и другими животными.

Журналисты подозревают, что сельскохозяйственные животные в Новосибирской области болеют не пастереллезом, а ящуром. Об этом же сообщали источники «Новой газеты Европа» в областном агрохозяйственном секторе. Пастереллез, в отличие от ящура, легко лечится антибиотиками, и для его предупреждения не требуется убивать скот. Меры против ящура гораздо серьезнее — и похожи на те, которые сейчас принимают в регионе против «особо опасного заболевания».

В России официально нет ящура: обо всех случаях заболевания вирусом страны должны сообщать во Всемирную организацию здоровья животных. Минсельхоз РФ этого пока не сделал.

В последний раз вспышка вируса в России была официально зарегистрирована в 2021 году в Оренбургской области. В 2025-м Всемирная организация здоровья животных признала Россию страной, свободной от ящура. Публично говорить об эпизоотии ящура — то есть массовом заболевании животных — российским властям невыгодно: этот вирус закрывает границы для российского экспорта мяса и молочных продуктов.

Силовики и ветслужба добиваются, чтобы жители сел Новосибирской области подписали добровольное согласие на изъятие скота. В начале марта в селах Купинского, Карасукского и Баганского районов уже забрали и убили животных. В середине месяца ветслужба добралась и до Ордынского района, где находится Козиха.

Законных оснований для забоя животных у властей нет. Ни документ о введении в регионе режима ЧС из-за эпизоотии, ни распоряжение об изъятии скота официально не опубликованы (согласно Конституции РФ, правовые акты и законы, которые затрагивают права и свободы граждан, не могут применяться, если их не опубликовали; правда, журналисты раздобыли их копии).

* * * 

Первый отрезок маршрута из Новосибирска — дорога до села Верх-Ирмень. Оно находится между селом Новопичугово, где тоже якобы выявили «особо опасное заболевание», и Козихой. Из-за карантина попасть в Козиху напрямую не получится, и мы едем в объезд.

Объявлять карантин и забирать животных в Верх-Ирмене власти региона не стали, ограничившись «предупредительными мерами»: там якобы не выявили очагов заболевания. Въезд в Верх-Ирмень тоже ограничен блокпостом, но контроль, по словам местных жителей, не настолько строгий, как в Козихе. 

Козихинцы записывают видеообращения, в которых утверждают, что все их животные здоровы. Они опасаются, что власти будут изымать скот силой, — в селе Новоключи Купинского района у фермерки Светланы Паниной уже убили около 200 животных, пока ее не было дома.

Жители села убеждены: соседний Верх-Ирмень власти не трогают из-за местного племзавода «Ирмень», которым руководит депутат Законодательного собрания Новосибирской области от «Единой России» Олег Бугаков (ему принадлежат чуть меньше трети акций предприятия). Из-за карантина, введенного в Козихе 6 марта, фермерам запрещено вывозить из села мясо и молочные продукты. Но продукция «Ирменя» все еще лежит на полках новосибирских супермаркетов. 

Путь из Новосибирска в Верх-Ирмень занимает больше часа. Уже на подъезде мы встречаем кортеж из нескольких полицейских машин с мигалками — они едут из области в сторону города. 

Перед поворотом на Верх-Ирмень водитель останавливается: чтобы заехать в село, нужно подождать другого водителя, с местной пропиской. Вскоре в окно стучится Ольга (имя изменено из соображений безопасности). Дальше журналистов повезет она.

«До Козихи будете окольными путями добираться, — предупреждает Ольга. — Тепло одеты? Ветер ледяной». Прогноз погоды сообщает, что температура воздуха «ощущается как —7». 

На заднем сиденье в машине Ольги сидит зет-блогер, одетый в камуфляж: он освещает протесты фермеров против изъятия животных и хочет попасть в Козиху, чтобы поддержать людей. Ольга просит, чтобы журналисты тоже сели назад: задние стекла автомобиля затонированы. «У меня-то они паспорт проверят, а назад, может, не заглянут», — объясняет водительница. 

Она хочет помочь соседям из Козихи и надеется, что освещение в СМИ повлияет на действия властей. По сарафанному радио распространяются слухи, что скот в частных хозяйствах начнут изымать именно завтра, 21 марта.

На въезде в Верх-Ирмень установлен временный ручной шлагбаум, рядом с ним стоят люди в белых защитных комбинезонах. Один начинает обрабатывать колеса машины дезинфицирующим средством из опрыскивателя, второй наклоняется к Ольге.

— Че, паспорт надо, нет? — почти с наездом говорит она, размахивая документом в кожаной обложке.

— Здесь живете? 

— Да, только выехала. Хотела заправиться, передумала.

— А, все, я узнал.

— Слава богу! 

Ольга трогается, в заднее стекло видно, как один человек в защитном костюме говорит что-то другому, кивая на тонированные окна. 

— Спалили по ходу, — беспокоится пассажир в камуфляже.

— Ну и что? Че тут у нас, зона? — отвечает водительница.

Ольга считает, что безымянного «особо опасного заболевания», о котором говорят власти, не существует. «Почему никто не говорит, что это за зараза, а просто убивают скот? — рассуждает она. — Фермеры говорят: возьмите анализы, подтвердится — вопросов нет. Нет, не берут». 

В зеркало заднего вида Ольга замечает, что за машиной едет черный джип. Она паркуется возле какого-то дома — джип проезжает еще два дома, стоит несколько секунд, разворачивается и едет обратно. «Куда вот он ехал? Что, дорогу не знает? — тревожится Ольга. — Не может быть, тут все местные».

План Ольги — высадить нас на окраине Верх-Ирменя, у дороги, что соединяет село с Козихой. Въезд на нее специально завалили горой снега, исполняя требование из постановления о карантине: все въезды, кроме главного, должны быть перекрыты. Затем мы перелезем через сугроб, пройдем 300 метров по заметенной дороге, а за ней нас будет ждать машина жителей Козихи.

Чтобы не привлекать внимания полицейских патрулей, Ольга должна ехать по Верх-Ирменю с выключенными фарами. Но оказывается, что они включаются автоматически, выключить их нельзя. Как только машина трогается, далеко впереди зажигаются чужие фары — ясно, что за нами следят. Приходится снова парковаться. Ехать дальше не получится.

Выйти из автомобиля тоже непросто: едва кто-то из пассажиров ступает на землю, зажигаются фары машины вдалеке или появляется черный джип. Поймать нужный момент удается только с четвертого раза. Оказывается, что за сугробом, в нескольких метрах от нас, стоит человек с рацией, который, вероятно, и подает сигнал. Меньше минуты — и в нашу сторону снова едет черный джип. Мы прячемся в снег. Далеко уйти не получится.

«Мужиков под ручку берем, — командует Ольга. — Если что, мы просто гуляем». 

Перелесок вдали очерчивает линию горизонта, в ночном небе ярко горят звезды. Из припаркованной на окраине поселка легковушки выходит мужчина с рацией — он с подозрением косится на нас, но проходит мимо.

Впереди виднеется высокий сугроб, преграждающий выезд из Верх-Ирменя в сторону Козихи. Ольга прощается с нами. 

Дорогу замело так сильно, что кажется, будто ее тут никогда и не было, — одно бескрайнее поле. Ноги проваливаются в снег, ледяной ветер морозит лицо. 

«Пробираемся как по вражеской территории, — не выдерживает новосибирский журналист. — А мы же в России, блядь, на своей земле!»

Через полчаса становятся видны очертания автомобиля. С водительского сиденья к нам выпрыгивает высокая мужская фигура.

«Залезайте скорее — по рации уже о вас сообщили, — суетливо командует водитель, готовясь отъезжать. — Надо быстро заскочить в деревню — и мы в безопасности. Я сидел тут на очке, так боялся. До сих пор сердце колошматится». 

О том, что нас ищут, ему сообщила Ольга — она услышала, как силовики в штатском переговаривались по рации.

Впереди виден вал снега выше человеческого роста — этой снежной стеной власти перекрыли въезд в Козиху из Верх-Ирменя. В стене прорублен проезд ровно под ширину машины — водитель объясняет, что с наступлением ночи они пригнали сюда трактор и с его помощью прокопали путь для журналистов. Машина тормозит, и на переднее сидение запрыгивает еще один человек — все это время он стоял настороже. На случай, если полицейские все-таки заметили бы вырубленный проход, он заранее спрятал неподалеку снегоход.

Мы сворачиваем в ворота одного из дворов. Сквозь ветки моргают фары машины — она разыскивает чужаков, которые пробрались в Козиху через Верх-Ирмень. 

«Я не знаю, что делать, как быть»

В ночь перед тем, как в Козиху должны приехать ветеринары — или, как их называют тут, «каратели», — 53-летний Михаил Альшанский не может уснуть. Он рад гостям: кроме корреспондентки «Берега» и новосибирского журналиста, у него остановился еще один независимый репортер.

На столе самогон, абрикосовый компот, сало и сыр — все это он сделал сам. Узнав, что корреспондентка «Берега» ни разу не пробовала фермерское молоко, Михаил тут же бежит к холодильнику. 

Он ведет хозяйство вместе с женой Ларисой, сейчас она в Новосибирске. Михаил считает, что это к лучшему: ему самому тяжело прощаться с животными, но больше он переживает за то, как это скажется на жене. У Альшанских 11 голов крупного рогатого скота. И коровы, и телята, по его утверждению, здоровы. Еще одну молодую корову Михаил сегодня сам заколол на мясо. 

«Хорошая была телочка, рослая. Смотрю на нее утром и думаю: ну, не судьба тебе вырасти, — рассказывает Михаил. — Жалко, ну а что делать? Этим дебилам отдавать всё я тоже не хочу».

В мужской компании Альшанский пьет рюмку за рюмкой, дурачится, танцует под матерные песни, показывая, что скорый приезд в село ветеринаров и полиции его не пугает. Он настроен решительно: говорит, что не намерен пускать «карателей» на участок и будет отстаивать свою собственность до последнего. 

Журналисты уходят спать. Ночью коров, живущих в загоне, не слышно. 

Оставшись наедине с корреспонденткой «Берега», козихинец заметно меняется: он становится печальным, на лице — сомнение. «Это произвол, и я не знаю, что делать, как быть, — растерянно говорит он. — Нам сказали, что, если мы добровольно не согласимся уничтожать свой скот, на следующий день придут с постановлением суда и компенсацию мы вообще не получим».

Компенсация рассчитывается по весу изъятого скота — до 173 рублей за килограмм. К этой сумме добавляется социальная выплата для тех, кто лишается основного источника дохода из-за потери скота: каждому члену такой семьи на протяжении девяти месяцев будут выплачивать по 18,5 тысячи рублей. 

Взрослая корова весит в среднем полтонны. Получается, что без дополнительных пособий владельцы получат за нее максимум 85,5 тысячи рублей. Живая дойная корова без учета трат на ее содержание может приносить примерно столько же каждый месяц.

Михаил оговаривается, что «пухнуть от голоду» без скота его семья не будет: при необходимости он быстро найдет работу, деньгами помогут и дети. Есть те, на чьем финансовом положении забой скота скажется гораздо сильнее, уверен он. 

Но некоторые планы на жизнь придется пересмотреть и Михаилу. «Лариске еще не говорил… Хотел сделать подарок дочери и в новостройку вложился, — вдруг признается он. — Чем теперь я буду расплачиваться? Дохлыми коровами?» 

Говоря о своем будущем, Альшанский часто курит. Поначалу он выбрасывает бычки в печку, а потом начинает кидать их прямо себе под ноги. От этого как будто усиливается ощущение безнадежности его положения. 

Кого именно винить в случившемся, Михаил не понимает, поэтому понемногу достается всем: президенту и губернатору — за равнодушие, а местному руководству — за неумение разговаривать с людьми.

Но больше всего претензий у него к главе села Нине Чистяковой. Михаил рассказывает, что чиновница попросила администрацию козихинской школы сократить детям каникулы, чтобы те вышли на учебу раньше, в субботу, и не увидели, как дома усыпляют коров. 

«Это они гуманные, так, что ли? — недоумевает Альшанский. — Пусть дети не видят, а остальные — смотрите? Да фашисты и то гуманнее были!»

Альшанский говорит, что чиновница призывала людей «пожертвовать своим скотом, чтобы спасти Верх-Ирмень», где находится крупное мясное и молочное производство. Вероятно, власти считали, что, если забить животных в Козихе, вирус не перебросится на соседнее село. 

Михаил убежден, что в приоритете у Чистяковой интересы крупного предприятия, а не козихинцев. «Люди очень обозлены на нее. Думаю, она уже боится ходить по улице. Нет, дальше в деревне ей точно не жить. Выживут ее отсюда», — подытоживает он.

За разговором незаметно наступает время утренней дойки. Михаил сомневается, стоит ли доить: животных сегодня все равно убьют, а молоко изымут. 

Размышления прерывает телефонный звонок соседки. Узнав, что ночью полиция искала приехавших в село журналистов, она советует Михаилу перевезти нас в другое место — чтобы так запутать силовиков. Сделать это нужно до рассвета, считает соседка: потом по улицам начнут ездить патрули (незнакомые машины без опознавательных знаков появились в селе в начале марта, но в последние дни их стало заметно больше). 

Другой сосед Михаила, Иван, работает сторожем на козихинском сельхозпредприятии «Водолей», где днем ранее уничтожили все поголовье животных — 600 коров и 220 овец. 

Скот убивали по одному, рассказывают местные жители. Ветеринары делали инъекции из ветеринарного пистолета, почти сразу у животного подкашивались ноги, оно падало, затем билось в конвульсиях и вскоре замирало. После этого животных вывозили на скотомогильник и сжигали. 

В некоторых селах Новосибирской области коровам вводили недостаточно препарата, и животные оказывались парализованными. Затем их сжигали заживо, рассказала «Новая газета Европа». Судебный эксперт по ветеринарии Светлана Щепеткина, с которой поговорило издание, сообщила, что к ней обращались жители Новосибирской области, чьих коров убивали из-за «особо опасного заболевания»: «Мне звонили оттуда и спрашивали: „Почему, когда их сжигают, они кричат?“»

Михаил рассказывает, что после того, как животных в «Водолее» не осталось, Иван снова пошел на работу. «Я ему говорю: а что пошел-то? — пересказывает Альшанский беседу. — А он говорит: ну, техника-то там еще есть, хоть ее надо охранять». 

От того же соседа Михаил узнал, что на усыпление всех овец у «карателей» ушло 20 минут. А владелец «Водолея» якобы успел оформить страховку на животных перед усыплением, поэтому ему полагается хорошая компенсация. 

По данным источника «Новой газеты Европа» на сельскохозяйственном предприятии Новосибирской области, с начала февраля 2025 года некоторые агрохолдинги региона действительно выявляли ящур у своих животных и, как прописано в рекомендациях Минсельхоза, «уничтожали весь очаг», чтобы не допустить распространения вируса. Издание пишет, что в крупных фермерских хозяйствах животных убивали тысячами. Но их владельцы не предавали случившееся огласке и договаривались о компенсациях от государства в частном порядке.

«Они сейчас получат даже больше, чем так бы заработали. А нас разведут как лошков, на хуй, — ругается Альшанский, выруливая со двора. — Ходим как в страшном сне». 

«Мы в окружении»

45-летняя Гульнара Шаропова, к которой нас отвез Альшанский, не выпускает из рук телефон и почти плачет от бессилия. Она выглядит измотанной, подавленной и не находит себе места, но пить успокоительное отказывается — говорит, ей ничто уже не поможет. 

С рассветом по улицам действительно начинают ездить незнакомые автомобили, как предсказала соседка Михаила. Жители села хорошо знают машины друг друга, поэтому чужаков замечают сразу. 

Из машин выходят молодые мужчины в штатском, останавливаются неподалеку от домов и осматриваются. Гульнара заметно тревожится: она не понимает, чего ожидать от этих людей. Шаропова накидывает куртку, берет сигареты, выбегает на улицу и почти сразу возвращается. Она не может сдержать негодование.

— Вы что тут делаете? — пересказывает она свой диалог с дежурящим у ее дома незнакомцем.

— Друг какать отошел, я его жду.

«Ну это нормально вообще? Нормальный человек так разве скажет?» — горячится Гульнара. Она бросает окурок на пол гаража, давит его сапогом и уходит в дом. 

У Гульнары и ее мужа Фарруха одно из самых крупных частных хозяйств в Козихе — 57 голов. 19 коров дойные, в сутки они дают не меньше 150 литров. Семья зарабатывает продажей молока, сметаны, творога и других продуктов. 

Хозяйство Гульнара с Фаррухом завели в 2020 году — взяли деньги в долг и купили корову с теленком. Корову назвали Рябушкой, теленка — Тюльпаной. Тюльпана — любимица Фарруха, его самая производительная корова. Еще шесть лет назад она была такой маленькой, что Фаррух ехал с ней в обнимку на заднем сиденье легковушки.

Сейчас дойные коровы живут в крытом коровнике («чтобы сиськи не обморозили», объясняют фермеры), телята и неотелившиеся коровы — в загоне под открытым небом. Породистых среди них нет — по словам Шароповых, эти дают достаточно молока, а иммунитет у них крепче. Белые коровы с черными пятнами, бурые, черные с белыми отметинами щиплют сено и расслабленно покачивают хвостами. Увидев посторонних, коровы тревожатся и мычат.

Из дома раздается женский плач, из дверей выходит Гульнара. «Какому, на хуй, богу молиться!» — всхлипывает она.

Козиха постепенно просыпается. В местных чатах жители обсуждают, когда в село приедут полиция и ветеринары. 

В гараж заходит сосед Гульнары Александр — говорит, пришел поддержать друзей. Он работает охранником в местной школе и тоже держит небольшое, по его словам, хозяйство — 18 свиней. Власти собираются убить и их: «особо опасным заболеванием», по их мнению, могли заразиться все сельскохозяйственные животные.

«Ну когда они уже приедут? — почти кричит Гульнара. — Пусть уже приедут и убьют меня вместе с моими коровами!» Она опять достает из пачки сигарету, прикуривает и садится на перевернутый пластмассовый контейнер. 

Александр внимательно смотрит на соседку и качает головой. «Гуля, ты восточная женщина, скажу тебе восточную мудрость: умеющий ждать получает все, — строго говорит он Гульнаре. — Будем ждать. Не маши крыльями раньше времени».

Кто-то из сельчан пишет в чат, что в Козиху въехал кортеж из полицейских машин. Юрист, с которым советуются местные жители, настаивает на том, чтобы люди не подписывали добровольное согласие на изъятие скота. Он рекомендует фермерам не брать в руки никаких бумаг до тех пор, пока власти не опубликуют документы о введении режима чрезвычайной ситуации и о необходимости изъятия скота. 

Гульнара уверена: разговаривать с сельчанами никто не будет — просто зайдут на территорию и убьют животных, а если начать препятствовать — засудят. Юрист убеждает козихинцев в том, что закон на их стороне: без судебного постановления зайти на частную территорию полиция и ветслужба могут только с разрешения собственника. «Надо это усвоить и на этом стоять! — объясняет он. — И надо вслух проговаривать, что вы запрещаете им зайти. А не помогать им».

С каждым новым повторением этой инструкции Гульнара становится все увереннее. Теперь она сама записывает в козихинский чат голосовые сообщения, в которых советует соседям, как себя вести. 

Первое — нужно обозначить границы своего участка, чтобы силовики точно понимали, где начинается частная территория. Второе — никаких бумаг, предлагаемых властями, подписывать нельзя. Третье — в разговоре с полицией и ветслужбой нужно четко заявить о своем отказе от изъятия скота. Этот разговор надо снимать на камеру, чтобы в случае произвола предъявить в суде. 

Убедившись, что соседка приободрилась, Александр прощается и уходит домой. До приезда «карателей» он хочет заколоть пару своих свиней, чтобы в хозяйстве осталось хоть какое-то мясо. 

Другие жители Козихи пишут в чат, что в местном Доме культуры намечается собрание с представителями администрации — те будут уговаривать отдать скот добровольно. Но Гульнара туда не собирается. «На фиг надо? Будут всякую лапшу на уши вешать, а скотина открытая — заходи да бери, — записывает она голосовое сообщение в чат. — Нового они нам все равно ничего не скажут». 

На собрание в Доме культуры хочет зайти козихинка, которая помогает Гульнаре доить коров, но ее не пускают — вход только для владельцев скота. Поэтому что именно обсуждают на встрече, Шароповы толком не знают.

Вместо собрания Гульнара решает заняться делом: вместе с Фаррухом она натягивает по периметру участка веревку и снимает коров на видео. С его помощью Шароповы планируют доказать в суде, что симптомов болезни у их скота не было. За домом продолжают следить незнакомцы на машинах.

В это время в доме одного из местных жителей полиция задерживает зет-блогера Ивана Отраковского: он публиковал видео с коровами, показывая, что на вид они здоровы, и требовал, чтобы власти предъявили документы, доказывающие эпизоотию. Козихинцы делились этими видео в соцсетях, и полицейские смогли вычислить, где именно находится активист. При задержании Отраковскому вменяли уголовную статью о нарушении ветеринарных правил, но в итоге только оштрафовали за неповиновение полиции.

В сельских чатах появляется предупреждение: соседи пишут, что в село приехали сотрудники ветслужбы с тяжелой техникой. Они едут в сторону козихинского Михаило-Архангельского мужского монастыря. 

«Они уже, блядь, бога не боятся! В церкви усыпляют!» — возмущается Гульнара. Животные находятся не в самом храме, а через дорогу от него — в принадлежащем монастырю хозяйственном комплексе. Священники не стали сопротивляться властям и подписали согласие на уничтожение животных. По словам козихинцев, с критикой действий властей ни публично, ни в частных беседах с прихожанами они не выступали.

Гульнаре кто-то звонит — она выслушивает собеседника и хмурится: после собрания местные власти лично приехали уговаривать ее отдать коров «по-хорошему». 

Беседа длится около 20 минут, иногда со двора доносятся женские крики. Вернувшись в дом, Гульнара рассказывает: ее пытались убедить, что, если ее коровы заразят другой скот, хозяйке грозит уголовное дело. Доказательств того, что ее животные больны, Гульнаре не предоставили.

«Я понимаю, что у меня девять классов образования, но я ж не дебилка: корову больную от здоровой-то отличу», — возмущается Гульнара. Шаропова говорит, что с детства ухаживает за коровами и точно знает, что больное животное отказывается от еды и воды, становится вялым. Ее коровы не такие. 

В начале марта скот Гульнары и Фарруха прошел плановую вакцинацию от ящура, видимых признаков этой болезни, например язв во рту или на вымени, у них нет, уверена козихинка. Но, согласно данным ВОЗ, иногда ящур может протекать легко или попросту бессимптомно — и выявить заболевание можно только по результатам анализов. 

По требованию властей ветслужбы брали у козихинского скота анализы, но делиться результатами отказались. Провести независимое исследование фермерам тоже не дали: чиновники запугали сельчан, что, если те вывезут кровь животных из карантинной зоны, им грозит уголовное дело.

Незнакомцы, дежурящие в машинах у двора Гульнары, достали бинокли и направили их на дом. Гульнара занавешивает окна. Время от времени к ней заходит кто-то из соседей и сообщает, что рядом появилась еще одна незнакомая машина, затем еще одна и еще — всего их становится семь. Сельчане говорят, что все это — полицейские в штатском. Некоторые водители и пассажиры прячут лица за баффами.

Гульнаре звонит знакомая и спрашивает, сможет ли та привезти мясо на базар в Новосибирск. «Я не могу, мы в окружении, — почти хохоча отвечает козихинка по громкой связи. — У самых крутых наркоторговцев нет столько народу [в засаде], сколько у нас».

Выслушав, в какой ситуации оказались Шароповы, знакомая Гульнары заговаривает о политике и осенних выборах в Госдуму. 

— Надо ходить голосовать за любую партию, кроме «Единой России»!

— Или просто всех перечеркивать, — сухо отвечает Гульнара.

— Нет, тогда [бюллетень] будет испорченный, — наставляет собеседница.

— А за кого голосовать?

— Да за кого угодно.

— Может, «Новые люди»? 

— Может. Вот никогда в жизни не ходила голосовать, но теперь пойду. Чтобы против «Единой России».

— Ага, все проголосуют против, — отмахивается Гульнара. — А они все равно пройдут. 

К вечеру становится известно, что местные власти решили увеличить компенсации для тех, кто добровольно отдаст скот на убой, — за одну голову добавят 30 тысяч. Шароповы сомневаются, что кто-то в самом деле выплатит эти деньги. 

Но даже если власти будут готовы выполнить обещания, Гульнара не собирается отдавать животных. Деньги, по ее словам, не имеют значения. 

«Я не могу предать своих девок, — говорит она. — Я с ними до конца».

* * * 

Утром 22 марта над Козихой кружится вертолет: в село летит губернатор Андрей Травников. Здесь остается 14 семей, которые отказались подписывать бумаги об уничтожении скота. Семья Михаила Альшанского в их число уже не входит: они согласились отдать скот добровольно.

К вечеру 22 марта семей, которые отказываются отдавать свой скот, остается семь. К утру 23 марта — две, в том числе Шароповы. Но к вечеру сдаются и они. 

24 марта соглашение на добровольное изъятие и убийство скота подписывает последняя козихинская семья, Вяловы. «Мы никакие не герои, мы обычные люди, которые не смогли», — рассказала их дочь Дарья Мироненко в своих соцсетях. 

«Берег», чей корреспондент к этому времени уже уехал из Козихи, попытался узнать у Михаила Альшанского и семьи Шароповых, почему они согласились усыпить свой скот, — но фермеры не ответили на сообщения. По словам собеседника из Козихи, власти надавили на обе семьи, пообещав проблемы их близким: у Альшанских и Шароповых есть родственники на госслужбе.

Жители Козихи рассказали «Берегу», что карантин в селе снимут только через месяц — такие сроки им назвали в администрации района. Завести новых животных фермерам позволят через четыре месяца. 

Изъятие и убийство скота у сельских фермеров возмутило регион. Активисты из Новосибирска планировали провести в городе митинг в поддержку фермеров 29 марта и подали заявку на проведение акции в мэрию, но получили отказ. «Проведение заявленного публичного мероприятия нарушит законные интересы неопределенного круга лиц в связи с распространением ложной информации», — отписались в мэрии.

К 26 марта новости об убое животных появились в Республике Алтай и Алтайском крае, Забайкалье, Калмыкии, Чувашии, Якутии, а также в Омской, Оренбургской, Пензенской, Самарской, Свердловской и Томской областях. Эпизоотия ящура в России до сих пор не объявлена.