истории

«Два слова, которые не помещаются в голове, разрывают сердце, заставляют тело сжиматься в углу, — покинуть Россию» Публикуем фрагмент новой книги Марии Алехиной — о побеге из России в курьерской спецовке

Источник: Meduza

В книге «Политическая. Как выжить в из России» (вышла в издательстве «Медузы») активистка и участница Pussy Riot Мария Алехина рассказывает, как она провела в России последние предвоенные годы и первые месяцы войны. Радужный флаг на Лубянке, акция в кокошнике у Кремля, «карусельные» аресты и заключение — все это есть в «Политической». Финальная точка книги — побег из России весной 2022 года: Мария Алехина, переодевшись в спецодежду курьера, смогла скрыться от московской полиции и добраться до границы с Беларусью, а уже оттуда попала в Евросоюз. «Медуза» публикует фрагмент «Политической» — о решении покинуть страну и о подготовке к побегу.

где вы были восемь лет?

Теперь каждый день в квартиру присылают инспекторов. Инспектор звонит в домофон, заходит в квартиру и фотографирует меня. Такое подтверждение, что все ок. Браслет на месте. Фсинфон на месте. Осужденная тоже на месте. Пригодится на будущее, если тоже сбежит: делали что могли, проверяли. 

Один из таких приходит утром. Делает дежурный фотоотчет. Я не выдерживаю:

— Вы понимаете, чем занимаетесь? Война идет.

— Не война, а специальная военная операция. Правильно идет, восемь лет это терпели. Где вы были восемь лет?

«Где вы были восемь лет?» — вопрос, который повторяет пропаганда каждый день. И повторяют вслед за ней все, кто ее смотрит. Каждый день с 24 февраля. Ежедневные бомбежки и оккупацию новых территорий объясняют тем, что восемь лет Украина угнетает русских, а весь мир молча смотрит на это, и сейчас наконец-то (!) российская армия пришла спасти тех, кого недоспасла в 2014 году. Продолжать этот разговор у меня нет сил. Я показываю инспектору на дверь.

— Не приходите сюда и не звоните. Я вам не открою. 

Я знаю, где была восемь лет. 

 я знаю, где я была 

— Маша, ты очень эмоциональна, у тебя одно мнение, у меня другое.

— Ты новости получаешь из телевизора?

— Да.

— Выкинь телевизор, пожалуйста. 

Папа спорит со мной про войну. Папа тоже говорит про восемь лет. Папа ходит, согнувшись почти пополам. Папа видит разные штуки, которых нет. У него болезнь Паркинсона. Мы сидим за столом напротив друг друга. 

Я пишу Люсе сообщение «пора валить». Я хочу улыбнуться, но не получается. У кровати — разные лекарства, на полу — красная лужа, одно из лекарств разлилось. Красная лужа и красные капли. Я беру хлорку, беру спирт и тру. Красная лужа и красные капли.

Я тру, и тру, и тру эту лужу. Как будто это может что-то изменить. 

тру и тру

Воруют фены, планшеты, стиральные машины — заходят в дома к мирным и грабят. Отправляют посылками в Россию. Почтой. Кондиционеры, телевизоры, перегоняют машины, забирают даже косметику и детскую одежду.

Ощущение ужаса сменяется ощущением мерзости. Видео с очередями на беларуской почте, где солдаты-мародеры пакуют награбленное у украинцев, чтобы отправить женам и тещам. Перехваты разговоров с награбленных мобильников: «Все в дом, мой хороший, все в семью». 

Они говорят о «великой победе», отсылая к подвигу солдат во Второй мировой. Но нет никакого подвига в оккупации, мародерстве, в убийствах соседей, с кем раньше делил одну историю. После этого «русский солдат» не будет никогда считаться героем. 

«Мария Владимировна, прекращаем депрессию, поставьте трекер на зарядку. Пожалуйста! Мария Владимировна!»

пожалуйста!

Мне снова страшно выйти из дома. Я пишу маме, она приезжает. Мы садимся в такси. Едем на приговор редакторам студенческого медиа за призыв выходить на митинги в поддержку Навального. Во-первых, поддержать, во-вторых, увидеть ту Россию, которую я люблю. Мама видит, что мне это важно, и едет со мной. 

Мама пытается сказать мне «тише», когда я говорю про тюрьму. Но я считаю, стесняться тут нечего — будем говорить.

Меня очень терзает отъезд. Я не знаю, когда уезжать и надо ли. Мама сидит напротив и слушает. Так редко бывает. Когда я иду делать фото для визы, она ждет меня на детской площадке — на большой деревянной собаке-таксе. Я смотрю на нее и запоминаю. 

— А что говорят у нас во дворе? — спрашиваю маму. Каждые утро и вечер она гуляет с собакой Николь и соседями-собачниками.

— Про войну не говорят, — отвечает мама.

— Вообще не говорят? 

— А кто захочет признавать, что живет при новом Гитлере?

смотрю и запоминаю

Тоталитарное общество часто рисуют окруженным стеной. Стена — одна из самых простых, понятных и считываемых метафор. Сейчас ощущение, что это не город, не страна, окруженные стеной, сейчас ощущение, что кирпичи в глазах людей. И во рту.

Мама пытается покормить меня, я не могу ни есть, ни спать. Я просто лежу и смотрю. Я не знаю, какое решение принять. Я себя совсем загнала. К ночи начинается паническая атака. Я перевожу коробки из нашей квартиры к маме. И возвращаюсь к фсинфону. Обратно на Арбат. 

ЦРУ говорит, что Путин может нажать на ядерную кнопку. Я изучаю радиус ядерного удара. 

Новости сообщают, что крейсер «Москва» был подорван.

Русский военный корабль наконец-то пошел на хуй.

москва на дне  

Первый день полномасштабной войны. Крейсер «Москва» подходит к острову Змеиный. Черное море. Обреченный на плен и пытки украинский пограничник произносит фразу, которая станет одним из главных лозунгов для Украины на следующие несколько лет. Все они действительно попадут в плен. Россия захватит остров. 

Но корабль запомнят. Уже через полтора месяца Украина потопит гордость российского флота. Вместе с кораблем на дно Черного моря отправится часть экипажа. В том числе срочники. 19-летние мальчики, о которых Путин врал, что их никогда не будут привлекать к военным действиям. 

Минобороны не признает, что «гордость российского флота» утопили украинцы. Придумают версию, что на крейсере «сдетонировал боекомплект», экипаж эвакуировали и никаких потерь нет. Родственникам сообщат, что их дети пропали без вести. В открытом море. 

«Все это, весь этот ад — только для того, чтобы восстановить совок, — говорю я Оле. — Но что умерло, уже не оживет». 

И это, кажется, первое, с чем она не спорит. 

что умерло — не живет 

Я беру белую краску и закрашиваю дуло пистолета. Черный рисунок, который сделала Оля во всю стену, когда был ремонт. Чтобы закрасить черное дуло, которое целится прямо в тебя, нужно несколько слоев белой краски. Каждый слой сохнет два часа. Так она сказала. Я не могу ждать по два часа. Я делаю слой за слоем, пока от руки со стволом не остается ничего. Я чувствую облегчение. Не знаю почему. Может, потому что, поднимая голову от телефона, полного фотографий трупов из новостей, я больше не вижу пистолета, который целится в меня, в каком бы углу комнаты я ни находилась. 

Нужно сдать квартиру. Приближается день суда. После срезанного браслета мне полагается замена наказания с 42 дней ограничения свободы на 21 день СИЗО. Когда я резала — так и хотела. Сократить наказание. Отбыть до конца и свободно уехать. Уехать, чтобы вернуться. Я никогда не хотела уезжать навсегда. 

уезжать навсегда

Утро. Инспекция. Плановая отметка. Чувство, что я какой-то дурак, который делает бессмысленную хуйню. Поехать отмечаться к инспектору, чтобы она поставила какую-то галочку. Потому что такие правила. Отметки, бумажки, офисы. Они хоть деньги за это получают и на пенсию работают. А я собственными ногами топаю в этот офис, который вот сейчас, на второй месяц войны, как будто вообще никакого смысла не имеет. Люди на улицах как будто делают то же самое.

День. Посольство. Лица у ждущих очереди в посольстве не такие, как у прохожих на улице, — тяжелые лица. Я выяснила, что мой загранпаспорт не вернут. Даже если я отсижу до конца срока. Мне обещают распечатать визу на листе А4. Мент на выходе из посольства под предлогом проверки документов пытается забрать мой единственный внутренний паспорт. Я пытаюсь спрятаться в посольстве. 

«Мы знаем, кто вы, мы не будем вас задерживать», — пытается убедить меня мент. Но это один из немногих разов, когда эта реплика не вызывает улыбки, только отвращение. Мне уже неважно, кто этот человек с российскими погонами. Я вижу только погоны. У меня, кажется, паранойя. 

просто реши

Остается три дня, потом два дня, потом один. Завтра суд, злосчастный суд по замене меры наказания, который сводит меня с ума. Нужно или пойти на него и отсидеть 21 день, или не пойти и пуститься в бега. «Покинуть Россию» — так теперь говорят про это. Два слова, которые не помещаются в голове, разрывают сердце, заставляют тело сжиматься в углу, — покинуть Россию. 

Ругаюсь с Люсей, ругаюсь со всеми, я им надоела со своими качелями. Люди орут и злятся. Они приняли бы любой выбор, они просто хотят, чтобы я его уже сделала наконец. Чтобы я перестала перекладывать ответственность за него на них. А я не могу его сделать. Я не могу решить. Я не знаю, как правильно. Я просто чувствую, что загнана в угол, и не знаю, как правильно.

два слова

Я собрала спортивную сумку для СИЗО и чемодан для выезда. Сумка и чемодан. Эти двое — первое, что я вижу каждый раз, заходя в комнату. Из кухни, ванной, туалета. Стоят и напоминают о себе, напоминают об этом невыносимом выборе. Я внутренне готова к обоим вариантам, я готова сесть и готова поехать. Но ни то, ни другое я не готова делать навсегда. 

Аид — имя древнегреческого бога смерти. Так же называлось и его царство — царство мертвых. Аид носил шапку-невидимку. Таким образом, у древних греков мертвые — это просто люди, которых мы в какой-то момент перестали видеть. 

услышьте меня 

ОПИСАННОЕ НИЖЕ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ РЕКОМЕНДАЦИЕЙ И/ИЛИ РУКОВОДСТВОМ ПО ПОБЕГУ. ЕСЛИ ВЫ НАХОДИТЕСЬ В ОПАСНОЙ СИТУАЦИИ И ВАС ПРЕСЛЕДУЕТ ГОСУДАРСТВО ПО ПОЛИТИЧЕСКИМ МОТИВАМ — ОБРАТИТЕСЬ К ПРАВОЗАЩИТНИКАМ И СПЕЦИАЛИСТАМ

Ночь, адвокат на кухне и бутылка вина. Я пытаюсь снять заглушку с электронного браслета. Пытаюсь поддеть ее ножом, чтобы посмотреть, что под ней. Маленький черный кусок пластика. 

Чтобы снять браслет и оставить его себе. Чтобы снимать и надевать его тогда, когда я этого хочу, а не когда этого хочет инспектор. Чтобы выступать с ним. 

Под заглушкой — два винтика. Если раскрутить винтики, ремешок браслета отсоединится от основной части, соединение разорвется и дежурная часть получит сигнал. Если вы собрались бежать и на вас электронный браслет — не трогайте браслет. Я делаю ровно наоборот.

Соединение разорвано. Бесконечно звонит фсинфон. Разрывается, трещит и визжит.

— Ну что, дежурный, зачем вы мне звонили?

— Вы на месте?

— Не на месте! Вообще все не на месте. Война идет, чувак!

— Вы в порядке? Что с браслетом?

— Я в порядке, браслет на месте.

— Где?

— Как и вся страна — в жопе.

— Что с браслетом?

— Браслет в порядке, в идеале, в совершенстве и передает вам привет. 

— Вам надо еще немного потерпеть. Всем нужно немного потерпеть.

— А сколько вы будете терпеть? Вот лично вы когда откажетесь от вот этого всего?

— Я не могу отказаться.

— Можете. Вы человек.

— Мария Владимировна…

— Вы можете отказаться, пожалуйста, блин, услышьте меня. Я в вас верю. Услышьте меня, черт возьми, перестаньте это делать. 

соединение разорвано

Скоро рассвет. Браслет раскручен, я держу его в руке. Браслет раскручен, значит, сюда скоро приедут. Значит, надо отсюда уезжать. Едем в квартиру подруги, адреса которой точно нет у ментов: она не ходила на митинги и не писала протестных постов, в списках эшников она еще не зафиксирована как мой друг, значит, есть еще немного времени. 

Суд через несколько часов. Первый, черт возьми, раз в жизни, когда я не поеду на собственный суд. Я засыпаю. Если бы можно было сделать так, чтобы завтра не наступало, я бы сделала. Но завтра наступает.

Суд проходит без меня. Суд меняет меру наказания на СИЗО.

без меня

Для исполнения наказания нужно решение суда и нужна осужденная. Решение суда есть. Осужденной нет. Осужденную нужно найти.

Я просыпаюсь. Я включаю телефон. Я включаю телефон — это значит, что за считаные минуты местоположение телефона можно отследить по биллингу. 

Из квартиры, где я спряталась, просто так уже не выйти. Я не смогу просто выйти и уехать. Я смогу только просто выйти и сесть. Или искать способ выйти незаметно — выйти, переодевшись в костюм курьера, который оставила Люся. 

Расчерчиваю лист поперек. На две колонки. Одна колонка называется «Курьер», вторая — «Зона». 

Не помогает.

«Курьера обидно будет не попробовать», — пишет Люся. 

курьер/зона

Квартиру окружают менты. Три машины. Одна из них — серый вэн. Из окна видно, как из него выходит эшник Колобок. Тот самый, который задерживал нас у Большого театра. Очевидно, что он максимально недоволен. Думаю, это редкий момент, когда эмоции эшника близки к эмоциям друзей и близких: «Почему нельзя просто делать все нормально?!»

Нормально здесь можно только сидеть за решеткой, помогать тем, кто сидит, или быть партизаном, а все остальное на фоне войны ненормально, неправильно. Люди в кафе, заказывающие латте со льдом, — вот что сводит с ума, но все-таки «кто останется?». 

Менты начинают ломиться в дверь. Дверной звонок разрывается, как двое суток назад разрывался фсинфон. Потом начинают стучать кулаками. Нужно придумать, как выходить. А пока что не шевелиться. Ни одной частью тела. 

И тогда Оля пишет план. На каком-то обрывке какого-то листочка. 

План следующий:

«Давай, Маш. Я хочу, чтобы ты поехала и написала эту песню, которую я буду ненавидеть».

давай, маш

Это она придумала вывесить радужные флаги именно в день рождения Путина, привязать «мента» именно на Красной площади, возила меня за лестницей, придумала костюмы рабочих, искала по отделам, водила на почту отправлять письмо Навальному и считала, сколько раз я подтянусь на турниках. Она всегда хотела, чтобы я была сильной, она повезла меня выписываться из квартиры, у меня была паническая атака, и я боялась — она раскрутила отверткой мой второй браслет, «потому что Маша хотела выступать с браслетом», она поехала на суд вместо меня, написала за меня отказ участвовать в процессе, я только поставила подпись, это она доставила форму курьера, вылила водку в раковину и написала план выхода.

план выхода

Наступает ночь — момент, когда менты ушли от лифта и с лестницы. Я открываю чемодан и сумку для СИЗО. Балаклава, черный электронный браслет, наши звери с заправки, забытые духи: вся моя жизнь, которую я беру в путешествие, которое неизвестно когда, где и как закончится. И закончится ли. Я беру шорты, футболки, кофе, сигареты — все, что может пригодиться, если меня задержат. Кладу их в зеленую квадратную сумку — фирменную сумку доставщика еды. Надеваю зеленую куртку. 

Машину вызвали с другого номера. Она приедет за угол. Нужно выйти. Просто сделать это. Я открываю дверь и не оглядываясь иду к такси.

не оглядываясь

Из квартиры X меня должна забрать машина, забрать и отвезти в сторону границы Беларусь — Литва. Повезти в сторону Запада.

Я сижу на кровати. Мои близкие и друзья сделали все, чтобы план моего вывоза стал реальностью. 

Для обычного жителя любой из западных стран тоталитарные режимы — страшные черные дыры. Сбежавший оттуда человек просто материализуется в их мире. Материализуется со своей трудной, иногда интересной, но все-таки страшной историей за спиной. Но именно детали и отличия часто меняют все. И этот побег, каким бы сумбурным он ни был, не стал бы возможен без таких деталей. Кто-то проверил лестницу и вход в подъезд, кто-то нашел машину, выдернув с дачи племянника, чтобы ехать несколько сотен километров, кто-то придумал выйти в костюме курьера, кто-то пустил меня в конце концов во все эти квартиры, кто-то уговорил посольство распечатать визу (официальный документ так-то) на обычном листе, кто-то носил ежевику и сыр. 

Пограничное состояние ночи и утра. Туман. Сесть в машину, поехать через туман, который в один момент на дороге берет и расступается. 

Если бы время было намотано на катушку — как проволока или нитка. Если бы можно было размотать пару колец и посмотреть внутрь.

зеленый коридор

Мы не выбираем, где родиться. Не выбираем цвет и буквы на паспорте. Но мы выбираем, как нам жить. Давать отпор или нет той системе, которая делает из человека винтик. 

День. Граница Беларусь — Литва. Погранпункт Котловка. Лукашенко и Путин — дружки-диктаторы, поэтому въехать из России в «союзное государство» Беларусь не составляет проблемы. Показываешь внутренний российский паспорт и проезжаешь. А вот попасть оттуда в Евросоюз — задача уровня выше. 

Мы въезжаем на границу на белой машине с дедушкой-водителем. Он ничего не знает, кроме того, что меня надо провезти через границу. Он говорит, что нам надо выйти из машины и показать документы пограничнику. Все в порядке — кроме того, что документы у меня странные. Внутренний паспорт и шенгенская виза, распечатанная на листочке. 

— Первый раз вижу, чтобы виза была так распечатана. Не могу вас пропустить с такими документами.

— Но должен быть зеленый коридор.

— Какой зеленый коридор?

У меня нет опыта прохода через границу без документов, поэтому я думаю, что зеленый коридор, по которому через Беларусь въезжали в еврозону беженцы из Украины, работает и для меня; что зеленый коридор — это как гест-лист на концерт: лежит у пограничника на столе, и по нему пропускают.

— Я вам сейчас все объясню. Меня зовут Маша, я активистка из Pussy Riot.