разбор

Шимпанзе и гориллы умеют смеяться как люди, а крысы — хихикать Но только человек смеется, когда ему не смешно. А что еще наука знает о смехе?

Источник: Meduza

Все крупные человекообразные обезьяны умеют смеяться. Вы вряд ли перепутаете смех человека и шимпанзе, если его услышите, но описать словами эти отличия и измерить их количественно непросто. Такой анализ, однако, может помочь (конечно, наряду с другими экспериментами) найти ответы на очень интересные вопросы: когда именно и как возник смех? Почему он отличается у людей и животных? Что именно сделало человеческий смех таким, каким мы его знаем? Часть этих вопросов проясняет исследование, которое провели приматологи под руководством Кьяры Де Грегорио из Университета Уорвика. Оно показало, что люди и их ближайшие родственники смеются почти одинаково, причем уже 15 миллионов лет. Но далеко не все, что похоже на «смех животных», имеет то же происхождение, что и «настоящий», «наш», обезьянье-человеческий смех.

Как ученые выяснили, что обезьяны умеют смеяться так же, как люди?

Результаты простого, но очень информативного эксперимента группы Кьяры Де Грегорио были опубликованы в журнале Nature Communications Biology в конце июня. Суть работы ученых заключалась в том, чтобы изучить, как именно смеются наши ближайшие родственники. Исследователи сравнили 140 записей смеха четырех человеческих детей и 13 молодых человекообразных приматов разных видов, содержащихся в неволе: четырех шимпанзе, трех бонобо, двух горилл и четырех орангутанов. Чтобы вызвать у детей и обезьян смех, их либо просто щекотали, либо играли с ними. А аудиозаписи смеха затем изучали статистическими методами.

Оказалось, что и люди, и человекообразные обезьяны смеются очень сходным образом: у всех был ритмичный («изохронный») смех, с равными промежутками времени между отдельными «ха». Степень изохронности зависела от контекста: во время щекотки смех был более ритмичный, чем во время игры. Это неудивительно, ведь во время игры и связанных с ней толчков и прыжков дыхание прерывается, и регулярный паттерн смеха в таких условиях выдержать нельзя. В любом случае основной ритмический рисунок для человека и всех изученных обезьян оказался общим. А это значит, что смех остается таким уже как минимум около 15 миллионов лет, со времени жизни нашего общего предка.

Человеческий смех по сравнению со смехом обезьян оказался более быстрым и изменчивым, то есть интервалы между отдельными «ха» у человека короче и более вариативны по длительности. Смех обезьян, близких к нам эволюционно — шимпанзе и бонобо, — был в этом плане более «человеческим». Отдаленные родственники человека — гориллы и орангутаны — смеялись медленнее и монотоннее. Однако только у человека скорость смеха менялась в зависимости от контекста: во время щекотки люди смеялись быстрее, чем во время игры.

Как заключают авторы, хотя основной ритм смеха остается неизменным много миллионов лет, в ходе эволюции смех, судя по всему, убыстрялся и становился более ритмически гибким. Это, вероятно, отражает общую тенденцию развития голосовой коммуникации: звуки, которые издавали наши предки, становились все более изменчивыми и разнообразными и приобретали все больше социальных функций. Появление более гибкого смеха, возможно, позволило людям в конечном итоге развить речь, поскольку умение контролировать голос — важное условие речи. Впрочем, это уже слишком отдаленные от экспериментальных результатов предположения.

Главное же отличие смеха современного человека от смеха других приматов оказалось в том, что люди способны контролировать смех в зависимости от ситуации. «Мы можем тихо и вежливо посмеяться в присутствии королевы Англии, но, оказавшись в пабе с друзьями, мы будем смеяться совсем иначе, — говорит Кьяра Де Грегорио. — Мы даже можем засмеяться так, чтобы дать понять собеседнику, что на самом деле нам совсем не смешно».

Смеются только человек и его ближайшие родственники — или другие животные тоже?

Чтобы понять, смеются ли какие-то другие животные, придется сначала разобраться, что вообще такое смех.

Как мы уже знаем, у человекообразных обезьян и у нас он представляет собой повторяющийся звук «ха», в основе которого лежит ритмичное дыхание. Возникает смех во время игры или щекотания (кстати, щекочут обезьян не только ученые: сами они тоже любят это занятие). Смех во время игры начинается с громкого учащенного дыхания, которое по ходу становится все интенсивнее.

Вне контекста игры такое дыхание у обезьян тоже встречается. Оно выражает дружеские намерения и приглашение к контакту — например, так дышит самка шимпанзе перед тем, как подойти к подруге и поцеловать ее. У некоторых приматов ритмичным дыханием смех во время игры ограничивается, то есть не дополняется вокализированными «хаха».

Но зато, помимо дыхания, смех у приматов сопровождается специальным выражением лица — так называемым игровым лицом (play-face), или «расслабленным выражением лица с открытым ртом» (relaxed open-mouth display). Такое выражение лица характерно и для маленьких детей.

Важно отметить, что это не совсем то же самое, что улыбка, которая, похоже, имеет совсем другое эволюционное происхождение и функции. При улыбке приматы растягивают рот, обнажая зубы, но не открывая рта, поэтому в приматологии ее обычно называют «оскалом» или «беззвучным оскалом» (grin, или silent bared-teeth display).

В отличие от игрового лица, улыбка обычно демонстрируется не в контексте игры, а, наоборот, в напряженных социальных ситуациях. Ее главная задача — быть сигналом примирения. Хотя улыбка часто считается признаком радости, на самом деле она может говорить также и о нервозности, стремлении угодить, желании успокоить других, смущении и прочем. И это в равной степени справедливо не только для обезьян, но и для людей.

Смеха без игрового лица у приматов почти не бывает. А вот обратное неверно: игровое лицо довольно часто демонстрируется в отсутствие смеха. Более того, в процессе развития у детей приматов, включая человека, игровое лицо появляется раньше, чем смех.

Исходя из всего этого, ученые предполагают, что сначала в процессе эволюции появилось именно игровое лицо. Затем учащенное дыхание во время игры постепенно превратилось в игровую вокализацию и в то, что мы называем смехом. Основная функция такого смеха (как и внеигрового учащенного дыхания) состоит в том, чтобы сообщить о своих добрых намерениях.

Это очень важная функция. Поскольку игра у животных (да и не только у них) часто напоминает драку, по ходу дела нужно постоянно сообщать партнеру, что эта драка не всерьез, а понарошку. Такие игровые сигналы служат метакоммуникацией (то есть коммуникацией, относящейся к коммуникации), нужной для того, чтобы обозначить несерьезность происходящего. Без нее игровая драка может легко перерасти в настоящую.

То, что это возможно, — не просто логичное предположение на основе эволюционной логики, а факт, доказанный в эксперименте. Известно, что у крыс, которых лишали возможности издавать игровые вокализации (у них не работали гортанные нервы), веселые потасовки часто заканчивались серьезной агрессией.

Значит ли это, что крысы тоже умеют смеяться? Здесь все зависит от определения. Точно можно сказать только то, что они издают игровые вокализации. И делают это во время игровых драк с другими крысами, в предвкушении чего-то вкусного, во время эякуляции, а также если их щекочет человек (имитируя игровую борьбу с сородичами). Вокализации представляют собой ультразвуковое хихиканье с частотой около 50 килогерц (что далеко за пределами способностей уха человека). Однако непонятно, имеет ли такое хихиканье то же происхождение, что смех, или возникло независимо.

Против того, что крысиный «смех» родственен нашему, говорят несколько фактов. Во-первых, хихиканье крыс не сопровождается игровым лицом. Во-вторых, эволюционная дистанция между грызунами и человеком настолько велика, что провести параллели здесь очень нелегко. Возможно, называть игровые вокализации крыс смехом — излишний антропоморфизм.

То же самое касается и игровых вокализаций в других группах млекопитающих, более далеких от человека эволюционно, чем приматы, — например, дельфинов, псовых или слонов. Некоторые из них могут быть гомологичны человеческому смеху, то есть иметь общее с ним происхождение. Другие могли появиться совершенно независимо — и тогда их нельзя называть «настоящим» смехом. Но пока, без подробного филогенетического анализа, понять это невозможно.

Зато с приматами все понятно. Как показывают филогенетические анализы акустики и механики смеха, «настоящий» (то есть родственный нашему) смех есть не только у всех крупных человекообразных обезьян, но и у малых человекообразных обезьян (гиббонов — что, кстати, указывает на то, что смех может быть даже старше, чем общий предок гоминид). Есть он и у более отдаленных родственников человека — например, макак, саймири и других обезьян. Поэтому мы вполне обоснованно можем называть все это смехом. Как отмечает Франс де Вааль с коллегами, язык должен уважать эволюционную связь, лежащую в основе сходств, — ведь мы не называем руки шимпанзе «передними ногами», а их лица — «мордами».

При этом, конечно, не все игровые вокализации приматов можно назвать смехом. Например, и обезьяны (орангутаны, гиббоны и некоторые другие), и человеческие дети во время игры могут не только смеяться, но и взвизгивать. С точки зрения биоакустики визг устроен совсем не так, как смех, — и, похоже, имеет другое происхождение.

А чем уникален человеческий смех?

Как мы уже знаем из исследования, человеческий смех более вариативен, чем смех других приматов. По-видимому, именно эта вариативность и способность контролировать свой смех лежит в основе того, что только человеку доступен не только спонтанный, но и произвольный, или контролируемый, смех.

Спонтанный смех возникает как искренняя реакция во время разговора, игры или в ответ на смех собеседника. Изучение активности мозга во время такого смеха, проведенное в 2021 году, показало, что и у человека, и у приматов активируются одинаковые области мозга. Эти области участвуют в регуляции эмоций, снижении напряжения при социальных взаимодействиях и образовании эмоциональных воспоминаний. Так, одна из них участвует в регуляции социального поведения и активируется, например, при наблюдении за смеющимися людьми. Другая является частью так называемого центра удовольствия: его стимуляция вызывает положительные эмоции и смех.

В произвольном смехе участвуют две совсем другие области мозга, и обе связаны с моторными нейронами лицевого нерва. Одна из них участвует в произвольном контроле мимики. Она связана с речевыми центрами и участками моторной коры, контролирующими движения лица и языка. Все это указывает на то, что эти области могут играть роль в формировании «разговорного смеха», то есть гибрида разговора и смеха, который сознательно используется в разговоре, чтобы, например, разрядить напряженную ситуацию.

Интересно, что эти два нейронных пути — спонтанного и произвольного смеха — у человека соединены между собой в особой области, которая отвечает за планирование и контроль сложных последовательностей движений, торможение импульсов и формирование речи «про себя» перед произнесением вслух. Именно эта связь, судя по всему, позволяет нам осознанно модулировать или подавлять смех — как спонтанный, так и произвольный.

У обезьян же такой связи не обнаружено; эти области мозга у них работают отдельно. Иными словами, у них, судя по всему, нет нейронных связей, которые позволяли бы произвольно подавлять и контролировать смех.

Так что уникальность человеческого смеха состоит в нашей способности его контролировать. Только мы можем смеяться, когда не смешно, и не смеяться, когда смешно.