истории

В Париже реконструируют башню Монпарнас — самое ненавидимое здание в городе Небоскреб шоколадного цвета теперь будет прозрачным. Рассказываем историю этого модернистского символа, который должен был вдохновить горожан, но вышло ровно наоборот

Источник: Meduza

Парижскую башню Монпарнас закрывают на полную реконструкцию. Этот небоскреб — одно из самых высоких зданий в городе — уже полвека портит горожанам настроение. По замыслу, модернистский объект должен был символизировать прогресс и будущее, а фактически он стал огромной преградой на пути пешеходов, напоминающей о неустроенности неблагополучных районов за городом. Автор блога «Понимая города» Алексей Зеленский, который часто пишет о Париже, рассказывает, зачем вообще городу понадобилось здание такой высоты, почему оно не понравилось горожанам — и что с ним будет теперь.

Новая архитектура вообще довольно часто возмущала парижан: они ненавидели Эйфелеву башню, недолюбливали базилику Сакре-Кёр, Центр Помпиду и пирамиду в Лувре. Прошло время, и все эти здания постепенно стали привычной частью пейзажа.

Но с одним из них местные все же ужиться не смогли — это самый высокий небоскреб в центральном Париже, башня Монпарнас. За 53 года с момента возведения она заслужила не так уж много добрых слов. Дежурная шутка парижан — «с башни открывается лучший вид на город, потому что это единственная точка, с которой не видно ее саму» — повторяет главную шутку об Эйфелевой башне.

Теперь небоскреб шоколадного цвета в своем нынешнем виде и вовсе исчезнет. Фасады и все внутренние части разберут, оставив только бетонный скелет. На его основе архитектурное бюро итальянца Ренцо Пьяно возведет новое здание, перестроив квартал вокруг. Работы завершатся не раньше 2031 года и стоить, вероятно, будут не менее 600 миллионов евро.

Истоки

О строительстве высотных зданий в Париже архитекторы задумались еще до Второй мировой войны. В 1922 году Огюст Перре представил эскизы «города башен»: аллеи из небоскребов, которая должна была соединить Париж с ближайшим пригородом Сен-Жермен.

Через три года, в 1925-м, модернист Ле Корбюзье предложил другой план, еще более провокационный: снести исторические районы неподалеку от Лувра и построить на их месте комплекс из восемнадцати однотипных высоток. Спустя несколько десятилетий после знаменитой османовской перестройки Парижа Корбюзье тем самым вновь вернулся к решению давней парижской проблемы — перенаселенности города и нехватке земли. Но теперь он предложил решать ее с помощью высотного строительства.

И хотя план Корбюзье не приняли, идея вдохновила многих французских архитекторов. В их числе был и Эжен Бодуэн, один из авторов проекта башни Монпарнас. В 1930-е вместе с архитектором Марселем Лодсом он разработал проект комплекса Сите-де-ла-Мюэт, включавшего пятнадцатиэтажные башни; в рекламных кампаниях их называли первыми небоскребами Парижа. Судьба этого жилого комплекса будущего, впрочем, сложилась печально: из-за экономического кризиса не все здания успели достроить. Во время Второй мировой в законченных блоках разместился концентрационный лагерь для евреев, а после войны — для коллаборационистов.

После войны

Отношение к модернизму во Франции резко изменилось после войны.

С 1946 по 1975 год численность городского населения страны выросла на несколько миллионов человек — с 21,5 до 38,4 миллиона. Причин было множество. Сразу после войны из разрушенных городов люди массово переезжали в относительно уцелевшие (к которым относился и Париж); продолжалась миграция из других стран — в том числе из французских колоний. Ускорила этот процесс и модернизация французской экономики: после внедрения новых технологий в сельском хозяйстве многие жители деревень остались без работы — и тоже поехали в города. Все это только усугубляло жилищный кризис, из-за которого вокруг Парижа, например, начали появляться печально известные бидонвили.

Архитектурные и урбанистические теории, предложенные модернистами еще до войны, могли решить эту проблему — как раз за счет строительства огромных жилых комплексов. На бумаге все выглядело убедительно: залитые светом здания, стоящие посреди парков, никаких шумных сквозных улиц, функциональные дома — «машины для жилья», по выражению Ле Корбюзье, — и все это на относительно небольших участках земли. Потенциальная выгода и мысль, что страна встанет в авангарде архитектуры «космического века», полностью убедили правительство отнестись к модернизму серьезно. К тому же на это были деньги: в это время Франция переживала экономический подъем, который назовут потом Les Trente Glorieuses — славные тридцать лет.

Однако на практике построенные в Париже и за его пределами исполинские жилые комплексы выглядели совершенно иначе — далеко не так, как на идеалистических эскизах архитекторов-модернистов. Комплекс в городе Сарсель к северу от Парижа, завершенный в конце 1950-х, обеспечил двенадцать тысяч семей из Алжира квартирами. Но вопреки ожиданиям, пресса не расхвалила проект, а выдумала новый термин, этимологически связанный с городом, — «сарселит»; слово, которое означало чувства тоски и отчуждения жителей новостроек. И хотя бывшие жители трущоб наконец обзавелись нормальным жильем, монотонность этой архитектуры давила. Вопреки лучшим побуждениям создателей, эти громадные ансамбли, замкнутые сами на себе, исключенные из естественной исторической ткани города, становились неблагополучными районами. 

То же происходило и в новых кварталах внутри Парижа — и здесь каждая новая стройка рушила не только старые дома, но и целые сообщества. Так произошло, к примеру, с рабочими кварталами вокруг бывшей фабрики «Ситроен». Расположенный у Сены на западе от Монпарнаса, этот большой индустриальный центр состоял из фабрик и жилья для рабочих, составлявших тесную коммуну. Согласно новому плану, производства перевезли за город — в провинцию, где труд был дешевле, а рабочие реже собирались в профсоюзы.

В 1960–1970-е на месте бывших фабричных кварталов у Сены выстроилась серия высоток, объединенных длинной пешеходной платформой. На этой «палубе» разбили сады, но и они не помогли излечить «сарселит»: тоннель с автомобильной дорогой, бетонные лазы подъездов, герметичная инфраструктура сделали комплекс безнадежно тоскливым.

Превращение дорог в «сервисные пути» — бесконечные бетонные тоннели — должно было разгрузить город от автомобилей, но на деле просто спровоцировало пробки — теперь парижским автомобилистам приходилось часами стоять в мертвых зонах, где нет ни одного пешехода. Так, к примеру, была устроена и новая кольцевая дорога, бульвар Периферик, строительство которой завершилось в 1973 году.

Социологи уже тогда предупреждали, что новая градостроительная политика создает потенциально опасную ситуацию. Но государство взяло курс на модернизацию любой ценой, архитекторы получили полный карт-бланш и невероятные бюджеты.

Символическая связь новых ЖК и неблагополучия настолько уверенно закрепилась в массовом сознании, что модернистские кварталы стали вдохновлять и кинематографистов. Знаменитый памфлет на модернизм «Мой дядюшка» режиссер Жак Тати снял в новостройках парижского пригорода Кретей. В научно-фантастическом нуаре Жан-Люка Годара «Альфавиль» роль мрачного города будущего играет как раз Сите-де-ла-Мюэт — комплекс первых парижских небоскребов Эжена Бодуэна. Так попытка социальной инженерии закончилась антиутопией.

Башня

Все это время у местного модернизма не было главного символа, собственного здания-иконы, которое бы заявило о Париже как об ультрасовременном городе. Конечно, таким символом должен был стать небоскреб.

Впервые о строительстве небоскреба возле железнодорожной станции Монпарнас задумались еще в 1950-е годы, но дальше идеи проект не продвинулся: никто не хотел, чтобы над застройкой XIX века нависала огромная башня. Но всего через десять лет эти же аргументы разбились о маниакальную решимость властей построить самое высокое здание в городе. Вместе с высотками у Сены, на месте бывшего заводского квартала, башня Монпарнас должна была стать доминантой обновленного района.

За работу взялась группа архитекторов: Эжен Бодуен, Урбен Кассан, Жан Собо и Луи ве Хоим де Марьен. Сложность состояла в том, что здание предстояло строить прямо над тоннелем метро на изрытой карьерами почве. Для устойчивости инженеры вбили на 60 метров в глубину 56 свай. Чтобы своды метро не обвалились под весом здания, тоннель укрепили бетоном, а вес здания распределили так, чтобы конструкция не давила на свод.

С инженерной точки зрения это был триумф. Но когда башня доросла до 210 метров, стало ясно, что город ее возненавидит.

Настоящие качества этого небоскреба можно оценить у подножья — там, где каждый день проходят десятки тысяч людей. И сегодня он выглядит как инородный объект, который спорит с окружающим пространством. Более того, башню нельзя пройти насквозь, только обойти, что отдельно раздражает пешеходов. Внешние качества здания с первого взгляда терпимы, хотя критики сходятся во мнении, что коричневый цвет стеклянных панелей — фатальная ошибка архитекторов, отказавшихся в свое время от прозрачного фасада; облик здания вышел из моды еще до того, как его достроили. Все это в конечном итоге сделало башню Монпарнас символом — но не прогрессивной архитектуры будущего, как о том мечтали модернисты, а того самого «сарселита», антиутопической неустроенности.

Реакция была однозначной: в 1977 году, всего через четыре года после завершения строительства на Монпарнасе, правительство запретило строить в центральном Париже здания выше 25 метров (этот запрет только в последние годы начал поддаваться частичному пересмотру). Так небоскребы выгнали за пределы города — в Ла-Дефанс.

Новый проект

В 2013 году, когда башне исполнилось 40 лет, ее впервые закрыли на ремонт: асбест, использованный во время строительства в 1970-х, проник в вентиляцию. Канцероген угрожал здоровью пяти тысяч офисных сотрудников — и буквально всему городу. Тогда асбест убрали, но стало ясно, что зданию не избежать тотальной реконструкции.

В январе 2026 года архитектурное бюро Renzo Piano Building Workshop (RPBW) представило проект нового небоскреба и квартала под ним. Все несущие конструкции старого здания сохранят, но внешний вид изменится радикально: башня станет абсолютно прозрачной, как в отвергнутом плане из 1960-х.

Архитекторы обещают открыть на уровне улицы пространства для пешеходов, что полностью поменяет район. Вместо мрачного неприступного обелиска, как в фильме Стэнли Кубрика «Космическая одиссея 2001 года», башня станет связующим звеном разных архитектурных эпох: она наконец откроется городу, а через фасад покажутся османовские дома XIX века.