истории

Павел Таланкин показал миру, как устроена пропаганда в российской школе. Но теперь его критикуют за съемку без спроса Мы спросили, что он думает об этих претензиях — и как изменилась его жизнь

Источник: Meduza

В воскресенье, 15 марта, в Лос-Анджелесе вручат «Оскары». В номинации «Лучший документальный фильм» — картина «Господин Никто против Путина» о военной пропаганде среди школьников в уральском городе Карабаш. Она уже получила специальный приз жюри на фестивале «Сандэнс» в 2025-м и премию BAFTA за лучший документальный фильм в 2026-м. И чем больше наград собирает фильм, тем больше критикуют его авторов, в первую очередь — Павла Таланкина, оператора, рассказчика, главного героя и сорежиссера картины. Таланкин работал в школе педагогом-организатором и должен был снимать пропагандистские мероприятия для отчета перед Министерством просвещения. Однако летом 2024 года он вывез эти материалы из страны и передал их американскому режиссеру Дэвиду Боренштейну, с которым они вместе создали фильм. В соцсетях нередко можно встретить мнение, что герои картины — в том числе дети — не знали, что Таланкин снимает документальное кино, и что, показывая их лица всему миру, режиссеры подвергли их опасности. Антон Хитров созвонился с бывшим учителем во время фестиваля IDFF Artdocfest/Riga, где тот представлял свой фильм — и успел задать ему несколько вопросов: как он отвечает на все эти претензии, как выглядело их сотрудничество с Боренштейном и как сегодня, за несколько дней до оскаровской церемонии, выглядит его жизнь.

Внимание! В этом тексте есть одно матерное слово.

— Я полагаю, у вас сейчас очень странный период жизни. 

— Ну, не странный, необычный. Неожиданный для меня. Я к такому не был готов. Но я справляюсь, мне кажется. Должным образом.

— Что вас чаще всего беспокоит в последнее время?

— Частые перелеты, жесткие графики. Иногда я просыпаюсь и не понимаю, где я нахожусь. В смысле, не в чьем я доме, не в чьей кровати, а в какой стране — и какие планы сегодня. Постоянно кажется, что я все проспал.

— Все ваше время сейчас занимает промо фильма?

— Да, это так.

— Оскаровскую речь уже написали?

— Нет, не написал.

— Мое, пожалуй, главное впечатление от фильма: вам удалось показать, что пропаганда — на 90 процентов неловкий спектакль и на 10 процентов работа настоящих энтузиастов вроде вашего учителя истории Абдульманова. И те, и другие, в общем, обычные, не самые отталкивающие люди, но получаются у них ужасные вещи.

— Я бы не сказал, что там 90 процентов не верят пропаганде. Но на самом деле неважно, верят или нет. Процитирую одного человека, это педагог, который работал в Москве. Он посмотрел этот фильм и нашел очень правильные слова: «Сначала это становится рутиной [для учителей и детей], потом это становится культурой, а затем это становится клеткой».

Но я бы добавил к его словам (не знаю, имею ли я на это право или нет), что на самом деле клетка остается открытой. Ты можешь из нее выйти в любую секунду. Захотел — вышел. Но, когда ты выходишь из нее, ты понимаешь, что ты один. Все остальные в клетках. И это тоже задача пропаганды: не только завести всех в клетку, но и убедить, что инакомыслие не поддерживается, что в случае чего ты будешь один.

— Вы чувствуете, что вы один?

— Наверное, да. Такое ощущение, что даже как будто бы ничего не поменялось. Я просто из внутренней эмиграции попал во внешнюю эмиграцию. Раньше я мог говорить, но было не с кем. А теперь есть с кем, но я не могу.

— Вы про языковой барьер сейчас говорите?

— И про языковой барьер тоже.

— Вы догадывались, живя в России, как много людей на Западе верят в российскую пропаганду?

— Я не знаю про это ничего. Есть люди на Западе, которые верят в российскую пропаганду? Хотя подождите… У нас был показ в Лос-Анджелесе, пришла женщина. Она принесла листочек А4 и стала диктовать оттуда тейки, которые про меня пишут Z-блогеры: «предатель, осквернил, украл детство». Другие зрители стали ей говорить: «Замолчите, мы не можем больше вас слушать, задайте один вопрос, и все». Она повторяла: «Зачем вы уронили флаг? Зачем вы бросили флаг?». Я ей сказал: «Вы можете сходить и поднять его. Бульвар Металлургов, 9, идите, поднимите». Это, кстати, всех касается.

— Что всех касается?

— Сходите и поднимите флаг. Просто мне это многие писали: «Зачем ты бросил флаг? Зачем ты бросил флаг?». Пойди и подними, еб твою мать, если тебя это обидело.

— А женщина была русскоязычная?

— Русскоязычная.

— Как вы представляли себе документальное кино, когда еще не были режиссером? И что поняли о нем в процессе работы?

— Я раньше-то смотрел такие, более исторические что ли, документальные фильмы. Знаете, я немножко думал на эту тему, потому что в России документальное кино — не совсем популярный вид искусства. На Западе популярный, в Дании, например. Документальное кино там идет в кинотеатрах наряду с «Человеком-пауком», «Суперменом». И ходят люди, и залы полные — не только на фестивалях. 

Я подумал, а почему в России это не работает? Потому что у нас эту нишу отобрало телевидение, все эти программы типа «Мужское / Женское». Телевидение убило документальное кино в России, если можно так сказать. Не кино, а потребность людей в этом кино.

В этот момент у Павла звонит телефон. Он просит сделать перерыв и спускается из гостиничного номера на ресепшн. Когда он возвращается, у него в руках брошь в виде телевизора с настоящим маленьким экраном, на котором крутятся кадры из «Лебединого озера».

Автор вот этой работы, Александр [Чернов, рижский ювелир, автор концептуальных украшений], принес ее мне. Хочу ее надеть на оскаровскую церемонию. Он создает удивительные вещи. Я сегодня сходил к ним с женой, неловко себя чувствовал рядом с ними: настоящие знатоки искусства, историки, и с таким интересом обо всем рассказывают. А какой был вопрос?

— О документальном кино. Я еще хотел вас спросить, есть ли какой-то вопрос, какая-то проблема, связанная с этим видом искусства, которая осталась для вас нерешенной, и в которой вам хотелось бы разобраться? Люди ведь бесконечно обсуждают этику документалиста, разницу между доккино и журналистикой, между доккино и игровым кино.

— Я понимаю вопрос, который вы задаете, но я об этом не задумывался. Мне было больше интересно, как вся эта индустрия работает. Что делает продюсер, что делают спонсоры. Я учился в Академии культуры и искусств в Челябинске, на кафедре режиссуры кино и телевидения. Скажу вам, что материал, который нам давали, и то, что получается на практике — это небо и земля.

— Вы читаете дискуссии в соцсетях вокруг вашего фильма? Вас ведь критикуют не только сторонники войны, но и противники.

— Мне про это говорили. Я сам не читал. Одна журналистка мне сказала: «Я посмотрела твой фильм, открыла фейсбук и не смогла найти ни одного положительного комментария». Для меня это было удивительно. Она говорит: «Я тебе пришлю». Я открыл и закрыл, не стал читать. Потому что писали авторитетные для меня люди. Еще мне, кстати, студенты присылали эти комментарии, мои выпускники. Меня там обвиняют в неискренности. Как можно обвинить в неискренности человека, которого не знаешь? Не знаю, с чем это связано, но это [реакция] хорошо. Люди говорят об этом фильме, плохо ли, хорошо ли — но говорят. Безразличие обиднее.

— Чаще всего вас упрекают в том, что герои вашего фильма, в том числе дети, не давали согласия на съемку в документальном кино и не знали, что происходит. Они думали, что вы снимаете для какого-то отчета.

— Так это и было для отчета.

— Поначалу да, но потом ведь вы стали снимать фильм.

— Я вам ответил на вопрос. Это для отчета.

— Перед кем, перед чем?

— Перед нашим будущим. Это видеоотчет. Настанет время, и вы спросите: «А как же так случилось, что целое поколение стало злым, агрессивным?» А я вам: «Вот, смотрите, отчет есть. Давно опубликованный. Вот как это случилось».

— Как выглядела ваша работа с Дэвидом Боренштейном? Какие предложения режиссера вас настораживали, заставляли колебаться? От чего вы отказались?

— Он мне предложил посмотреть фильмы. Сказал: «Ты все снимаешь от первого лица, посмотри вот эти фильмы. Они сняты так же». Я этого не сделал. Сказал: «Ага, хорошо, присылай список». Но ничего не смотрел, потому что боялся повторить. Что я принял, скрепя сердце — это видеодневники. Они мне не нравятся до сих пор. Дэвид уговаривал меня три дня, чтобы их оставить. Конечно, у нас были спорные моменты. Что-то я отстоял, что-то не смог.

— Что удалось отстоять?

— Текст. Дэвид дал мне закадровый текст, который сам написал. Я говорю: «Нет, дружочек, так дело не пойдет. Я так никогда не скажу, я об этом не думаю. Давай переделывать». В итоге переделывали. Или сцена с педагогами, где учителя говорят: «У нас падает успеваемость». Он хотел убрать эту сцену из фильма. Не помню, почему, видимо, из-за вопросов безопасности. Я сказал, что это надо обязательно.

— Почему?

— Потому что школы в России были и остаются закрытой организацией. Туда невозможно прийти с камерой, невозможно там что-то снимать. А если ты придешь и будешь снимать, ты услышишь то, что им велено сказать. Учителя не признаются, что у них падает успеваемость. 

На моем жестком диске, который я вывозил, была и другая сцена, которая в фильм как раз не попала. Это общешкольное родительское собрание, которое было на следующий день после того собрания учителей. Там вышла завуч и говорит: «У нас все хорошо. Ваши дети молодцы, хорошо учатся, у них все получается. Да, есть проблемы, но они не критичные, успеваемость растет». Хотя между собой они говорили, что успеваемость падает.

Я Дэвиду сказал: «В России в школах это работает вот так. Никто никогда не скажет вслух, в открытую, о проблеме. И когда этот фильм выйдет, вокруг него будет много споров, он не останется незамеченным, о нем будут говорить в России, это точно. И это первый и последний шанс и для меня, и для этих учителей сказать, что успеваемость падает».

— Есть что-то, что вы бы сделали иначе? 

— В фильме есть блок о репрессиях против людей, которых обвиняют в госизмене, в предательстве родины. У нас в этом блоке [Владимир] Кара-Мурза. И я говорю: «Дэвид, про него и так все знают. Давай лучше расскажем про учителей, про детей, которые попали в разные ситуации вплоть до уголовного преследования». Но нужно было бы искать документальную базу, а у нас сильно поджимали сроки. Он сказал, у нас нет на это времени. Потом уже мне подсказали, что имена этих людей можно было бы написать хотя бы в титрах. Я об этом даже не подумал [во время работы над фильмом].

— Что случилось с героями фильма после того, как мы видели их в последний раз?

— Год назад, когда вышел фильм, в школу приходили ФСБшники, сказали: «Этого человека [Таланкина] не было и нет, этого фильма не было и нет. Вы этот фильм никак не комментируете, вы этому человеку не звоните, не списываетесь с ним». Так что с коллегами мы общаемся, только когда у кого-то день рождения. Я звоню, пишу, мы чуть-чуть говорим — и все. У ребят — кто продолжает учиться, кто поступил [в институт]. В общем, все хорошо. C мамой тоже продолжаем общаться. Она сперва болезненно приняла всю эту информацию по поводу фильма, но я думаю, что сейчас она даже им гордится.