«Я уехал не потому, что мне все запретили, а потому, что мне все разрешили» Семен Слепаков рассказал в интервью Елизавете Осетинской, как его жизнь изменили война и эмиграция

Семен Слепаков — бывший участник КВН и Comedy Club, а также продюсер и сценарист проекта «Наша Russia», сериалов «Интерны» и «Универ», которые выходили на федеральных Первом канале и ТНТ. Он также известен своими сатирическими песнями, в том числе на политические темы. После начала большой войны России с Украиной Слепаков опубликовал видеообращение к Владимиру Путину с призывом остановить войну. Вскоре комик покинул Россию. В 2023-м Минюст РФ объявил Слепакова «иностранным агентом». Поводом для этого, в частности, стала его песня «Колыбельная» — о матери трех сыновей, один из которых погиб на войне.

11 марта на ютьюб-канале основательницы издания The Bell Елизаветы Осетинской вышло первое большое интервью Семена Слепакова с 2022 года. В нем он впервые рассказал, как уезжал из страны, — а также о том, как меняется юмор в эмиграции и в сегодняшней России, и о том, как его самого изменила война. Вот некоторые цитаты из этого интервью.

Внимание. В тексте есть мат.

Об отношении россиян к творчеству Слепакова

Есть люди, которые смеются и им нравится. Есть люди, которые в бешенстве. Если их примерно 50 на 50, то мне отлично. Я понимаю, что не оставил людей равнодушными. Такая [негативная] реакция — тоже реакция, когда кто-то недоволен и оскорблен. Но если сильно обидеть всех, то мне не будет комфортно.

Очень большая часть аудитории сейчас боится даже лайкнуть, переслать и оставить комментарий, даже если им нравится. Если [выпускаю] что-то острое, то у этого пересылок и лайков меньше. Если человека за лайк и комментарий сажают, штрафуют, это заставляет сильно задумываться о том, стоит ли проявлять свое одобрение. Более того, думаю, что некоторые из тех, кто проявляет неодобрение, делают это для того, чтобы все видели [их реакцию].

О юморе в эмиграции

Стараюсь пока что транслировать все, что я чувствую. И мне сложно сейчас себя отнести к какой-то определенной аудитории. Если получается сделать что-то близкое тем, кто живет в России, и тем, кто живет не в России и говорит на русском, меня это радует. Совершенно не хочется терять аудиторию в России. Другое дело, что очень много тем автоматически отсекаются, когда ты не живешь в стране. Если находишься внутри ситуации, ты можешь реагировать на какие-то штуки, которые происходят внутри, не обижая тех, кто тоже находится в стране. Но когда извне начинаешь над этим шутить, то ты выглядишь немножко кринжово.

О юморе в России сегодня

В этом и есть безвыходность ситуации. Если ты внутри [России], то ты должен либо сесть, либо заткнуться. А если ты находишься за пределами, то сталкиваешься со всем, о чем мы уже говорили. В этом и заключается триумфальная позиция тех, кто выстроил эту систему координат.

Это специфическая история — то, как в России развивается сейчас юмор. У меня нет точной формулировки. Просто есть какие-то места, в которые никто не заходит. Такие комнаты запылившиеся. И есть комнаты невероятно чистые, отдрюченные, в которых все блестит. А в те комнаты двери не открываются, на замочке.

Если допустить, что эта ситуация [с юмором в России] законсервируется, будут, видимо, делать иносказательные штуки.

Об отъезде из России

Когда началась вся эта история 24 февраля, у меня не было мысли, что я буду уезжать. Вокруг началось это брожение умов: «Уезжать, уезжать». А я думаю: «А почему? Почему уезжать-то?» Я общался со своими друзьями. Мы с [Александром] Незлобиным сидели… Он через два дня [после начала войны] улетел в Америку на последнем прямом рейсе в Нью-Йорк. Я ему говорил: «Незлоб, ты с ума сошел? Ты идиот? Куда ты?»

А потом как-то все одно за другое стало цепляться. Я сначала записал это обращение. Обратился почему-то к Путину. Потом мне за это обращение наваляли пиздюлей с бывшей работы (видимо, речь идет о «Газпром-Медиа», — прим. «Медузы»). У меня контракт как раз кончился. У меня было шесть проектов в разработке и сериал. Сначала мне это все прикрыли, потом вступили со мной в диалог. Еще была вот эта история, что сейчас война закончится, — ну, еще три дня, ну, еще неделя, ну, 9 мая.

Но потом я как-то вдруг понял, что ничего меня не держит, кроме близких людей. А потом они [руководство «Газпром-Медиа»] мне единовременно все открыли и сказали: «Вот тебе, Семен, на все зеленый свет». И тут-то я понял, что надо серьезно решать, потому что если я начну делать [проекты], то уже никуда не дернусь. То есть я уехал не потому, что мне кто-то что-то запретил, а потому, что мне все всё разрешили.

Еще у меня придумывались песни и стихи, которые, мягко говоря, никак не соответствовали всему тому, что хотели бы слышать люди, руководящие страной. И тогда, и сейчас. Я подумал, что должен буду заткнуться. И вот я буду сидеть с деньгами, проектами, но понимать, что завтра ко мне будут приходить и говорить, что делать, а что не делать.

О реакции чиновников на его песни

Мне разрешали [критиковать власть]. У них на меня был такой взгляд, что я свой чувак. Потому что это так и есть. Я никогда никакого зла не хотел России, никогда не призывал к свержению власти. Я считал всегда, что надо обязательно давать поджопники [чиновникам], чтобы они там не расслаблялись. И если таких людей [как я] не будет, то это плохо. Но мои поджопники носили, скорее, терапевтический характер. Они меня не воспринимали как своего врага. Сейчас воспринимают.

О начале войны

Это был момент до и после. Меня это поломало, сильно разломало. Я не думал, что это (война) возможно. И все мои те песни (до войны) были, можно сказать, дружеской подъебочкой. Как сатирик действует: находит слабые места и направляет туда свое жало сатиры. А после 24 февраля 2022 года уже не жало сатиры было вообще. Просто пытался в юмористической форме изложить то, от чего мне было больно.

О песне «Колыбельная»

Не хочу возглавлять какой-то фронт сопротивления. Я не занимаюсь политикой. У меня есть какие-то чувства, которые накипают. Вот эта «Колыбельная», из-за которой все так сильно возбудились, она появилась, потому что я просто новости посмотрел и меня накрыло.

О стихотворении про митинг в поддержку Навального

Это был случай тяжелый для меня. В тот период я повадился писать по одному стихотворению в день. Я писал — и все смеялись, все реагировали. Потом я написал это. Дописался. Не думал, что оно произведет этот эффект. На фоне истории с арестом Навального, наверное, это стихотворение было несвоевременно. Я об этом не подумал. Но считал, что если я так почувствовал и честно об этом написал, то ничего в этом ужасного нет. У меня нет желания перед кем-то извиняться, отказываться от своих слов.

Я всегда за то, чтобы все (в данном случае политические разногласия властей РФ и их противников) решать мирным путем. Хотя я понимаю абсурдность того, что я сейчас говорю. Потому что мирный путь был один: просто всех людей, которые были против, нагнули, поиздевались над ними, кого-то посадили, кого-то убили, кого-то выгнали. Вот такой классный мирный путь. Но я все равно не чувствую ответственности в себе говорить, что нужен был путь немирный.

Об ответственности телевидения за пропаганду

Я не считаю, что в индустрии юмора мы что-то пропагандировали. В юморе ты можешь показывать людям кривое зеркало, в котором они отражаются. И дальше они сами должны делать выводы. Если им смешно, они задают себе вопрос, почему нам смешно. У нас в «Наша Russia» депутаты были, которые постоянно предавались каким-то развлечениям в стиле Рабле и говорили о том, как они о России думают. Я не чувствую [ответственность].