Как воспринимались новостройки в Москве 1930-х? Британский путешественник Роберт Байрон фотографировал конструктивизм в столице СССР (а спустя почти сто лет в России вышел перевод его книги путевых заметок)

Главные моменты путешествий рождаются из красоты и диковинности в равной степени: первая потворствует чувствам, вторая — разуму. И именно редкость этого совпадения делает редкостью эти моменты. Таким для меня был тот момент, когда в три года я отважился отправиться на пляж на острове Англси и обнаружил темно-пурпурную скабиозу (вид растения с яркими цветами, — прим. «Медузы»); таким же был момент, когда я стоял на перевале Джелеп-Ла и обозревал вершины Тибета. Еще один такой момент случился, когда поздним вечером второго дня моего пребывания в России я шел вдоль берега Москвы-реки. Красная столица зимой — тихое место.

Подобно черным призракам на снегу, не издававшем скрипа, москвичи шли своим путем, покрыв головы мехом, овчиной, кожей и вельветом, и подняв воротники, чтобы защититься от ветра, дующего на реку с востока. С опущенными головами они спешили мимо, не боясь столкновений друг с другом или со мной, словно обессиленные десятилетием коллективного проживания. Дальше, на углу у моста, выстроилась вереница саней, владельцы которых, вошедшие в арьергард капитализма, сидели, сбившись в кучу, в своих напыщенных синих пальто. Мимо шли другие, более крепкие сани, нагруженные сеном и ящиками. Подъехав к склону у моста, все они начинали идти боком, а лошади цеплялись за лед.

Это, наконец, была Красная Россия; это полчище мрачных призраков большевиков, центр встревоженного мира. Это была не просто Россия, это была столица Союза, самый пульс пролетарской диктатуры, пристанище диалектического материализма. Я посмотрел через реку. Передо мной стояло самое сокровенное святилище: Кремль.

Там, где земля начинает спускаться к реке, возвышается знаменитая церковь Василия Блаженного. Стоящая чуть ниже уровня площади, не окруженная другими зданиями, она закрывает панораму, словно корабль-фантом, вросший в лед горизонта. Будучи в цирковом настроении, ее можно сравнить с гигантской мишенью для игры в коконат-шай, где невзрачные орехи заменены морскими ежами, луком-пореем, ананасами и очищенными гранатами, расположенными на разных уровнях — разноцветными фруктами, спиралевидными, колючими и ребристыми, так и манящими призрак Ленина забросать их снежками, чтобы согреться в морозные ночи.

В тот день я закончил осматривать останки Ленина, было едва ли время чая. Внезапно часы Спасской башни пробили час одним из последних московских колоколов, чьи глубокие, мелодичные перезвоны, пока я оставался в городе, каждый раз давали начало моим меланхолии и удовольствию. И когда первый звон эхом разнесся над сугробами и отразился от красных стен, в небо взмыла черная стая ворон, каркавших, выражая свое презрение к неподвижному анахронизму — царскому орлу [на шпиле Спасской башни].

Видение закончилось. Я обменял прожитый момент на воспоминание, которое будет поддерживать меня до самой смерти. Я никогда больше не увижу Москву такой, какой видел ее в тот день.

(В этом отрывке Байрон рассказывает, как собирается отплывать из СССР, используя Одесский порт, — прим. «Медузы».) Нас ожидало еще одно путешествие. Конечно же, на линии произошла авария, и поезд [в порт], который должен был прибыть к 18:30 и заставил нас ужинать в спешке, прибыл только в 1:45 ночи. Больше аварий той ночью не было. Однако ранним утром следующего дня кто-то увидел, что колеса вагона, следовавшего перед нашим, загорелись. Мы час прождали на придорожной станции, пока их заменят. Снег падал, создавая плотную завесу; сквозь нее из громкоговорителя на крыше станции доносилась старая граммофонная запись «Пер Гюнта». Это был наш последний день в России, и металлический вой их славного послания о присутствии научной культуры сквозь снежинки, сломавшийся поезд и белый безлюдный пейзаж служил меланхоличным, но точным эпилогом.

<…> В час ночи я выглянул из иллюминатора. Хрустя льдинами, мы двигались вслед за ледоколом. Огни России скрылись из виду. Затем мы вышли в открытое море, и ветер сразу же показался немного теплее.