Перейти к материалам
истории

Войти во мрак и нащупать в нем людей Почему россияне поддерживают войну? Исследование Шуры Буртина

Источник: Meduza
истории

Войти во мрак и нащупать в нем людей Почему россияне поддерживают войну? Исследование Шуры Буртина

Источник: Meduza

Война в Украине продолжается уже два месяца. Все это время многие россияне открыто поддерживают «спецоперацию» — закрывая глаза на убийства и изнасилования, обстрелы мирных городов, немыслимые разрушения и миллионы людей, потерявших дом. Журналист Шура Буртин несколько недель разговаривал с гражданами Российской Федерации о том, что они чувствуют, когда думают о войне, — и теперь рассказывает, как страх и чувство униженности победили в них человечность.

«Я не могу понять, почему люди в России молчат!» — этот крик в первые недели войны можно было прочесть в сотнях тысяч украинских постов. «Они что, правда это поддерживают? Им все равно? Нас бомбят, а они боятся штрафа за выход на митинг? Может, они не знают, что происходит? Расскажите им!»

После Бучи и Краматорска украинцев, кажется, больше не интересует, что думают русские. Но я тоже не понимал, как большинство россиян могут все это поддерживать. Это казалось мраком, от которого просто хотелось сбежать.

Много десятилетий все задавали вопрос: неужели немцы в 1939-м не понимали? Как целая нация, все эти нормальные люди, могли поддаться абсолютному безумию? Я подумал, что сегодня мы можем ответить на этот вопрос. 

Мы с моей подругой-социологом Алисой (имя изменено) стали ходить по Москве и спрашивать случайных людей, что они чувствуют по поводу войны в Украине. Нам казалось, что происходит такое безумие, что задуматься должны все. Половина людей отказывалась разговаривать. С другой обычно удавалось поговорить довольно подробно. Позже я разговаривал с людьми в Калужской и Костромской областях. Всего мы провели больше полусотни интервью. Никакой репрезентативности тут нет. Мы лишь хотели сами что-то почувствовать. Войти в этот мрак и нащупать в нем людей. 

Глава 1

Речовки

Среднее субъективное мнение

Два 50-летних мужичка возле спортивной «коробки» в московском парке объясняют, что у них любительская команда: они с юности собираются здесь по выходным и играют в футбол. На одном из них действительно спортивная форма; правда, мяча у них нет. Мужики пьют клюквенную настойку и закусывают бужениной. «Спецоперацию» они полностью поддерживают.

— У моего друга жена в Харькове. Как раз недавно его бомбили, но вроде тишина там сейчас, — говорит один. — Вроде [российские войска] захватили уже. Ирка, жена, связывалась [со знакомыми] — они вроде прятались там в подвале. Говорят, что стреляют. Но это не наши стреляют, зачем нашим-то стрелять? Я устал уже, если честно, от этого, у нас тут даже про ковид забыли. Бывает, пройдешь на кухне — там жена, по телику одно и то же, ля-ля-ля, ля-ля-ля. 

— А вы знаете кого-нибудь, кто против войны? 

— Все против войны! Как это? Я, что ли, за войну? Я тоже против! Эти политики, Зеленский этот… Еще раздал оружие, это вообще ужас. Конечно, против! Один раз жизнь дана, как можно воевать?

— А как вы думаете, население в Украине поддерживает свои власти? 

— Я думаю, нет. 

— А как они относятся к нашему вторжению? 

— Судя по телевизионному вещанию, крайне положительно, — отвечает второй. — Заранее все продумано и просчитано. Вторжение в большую страну, которая нагадила всему миру. Я не политик, у меня такое крайне субъективное мнение.

Эту фразу мы потом слышали множество раз. Люди повторяли пропагандистскую речовку из телевизора и добавляли, что это их чисто личное мнение. Как и большинство собеседников, мужички были против войны вообще, но очень за эту конкретную войну — и не видели здесь никакого противоречия. 

Чтобы переключиться с речовок, мы спрашивали, что именно человек почувствовал в разные конкретные моменты: когда узнал о начале «операции», когда говорил об этом с родными или прямо сейчас. Это обычно вызывало легкое замешательство, раз за разом мы видели озадаченный взгляд. Было ясно: то, что люди чувствуют, имеет очень непрямое отношение к тому, что они говорят. 

— Что вы почувствовали?

— Полностью поддерживаю действия нашего президента!

Этот совершенно одинаковый и немножко странный ответ на вопрос: «Что вы чувствуете?» — звучал раз за разом, в восьми случаях из десяти. Произносилось это обычно с вызовом, немножко исподлобья, словно мы с отвечающим уже начали спорить. Мы просили рассказать подробнее, и человек начинал рассказывать про угрозу НАТО и «нацистов» в Украине. 

Но если копать глубже, становилось видно, что каждый использует эти формулы по какой-то своей собственной, личной причине. Люди строят свою картину мира из кирпичей, предложенных пропагандой, но каждый немножко по-своему, и за этой картиной можно разглядеть их самих. 

Есть мнение, что поддержка войны — результат пропаганды. Это, конечно, так. Но почему люди ей верят? Ее формулы работают потому, что люди могут пользоваться ими для своих нужд. Люди — жертвы пропаганды, но вместе с тем — ее заказчики.

Противоречия

Почти все беседы были полны противоречивых утверждений, которые нас с непривычки ошарашивали.

○ ○ ○

«Все радуются, потирают ручки, что стравили один народ, — говорит мне московский таксист. — Воюйте здесь, истребляйте друг друга! Их задача всегда была обескровить, разрушить Россию. Да, ситуация плохая, тяжелая, но я считаю, по-другому нельзя было». 

○ ○ ○

«Я сегодня деньги поменял, купил доллары. Ну ничего, все нормально будет, сейчас вот от доллара отключимся».

«Молодежь подпихивают на все это — на фашизм и на то, что войну [вести] нельзя».

○ ○ ○

— Россия напала на Украину? (В этой части текста курсив означает реплику автора, — прим. «Медузы».)

— Нет. То есть да, но мы же не первые.

○ ○ ○

— По-другому уже нельзя было!

— А вы за месяц до войны понимали, что по-другому нельзя?

— Да мы не думали об этом. 

○ ○ ○

— Мы их освобождаем.

— А если там население против?

— Ну так, может быть, оно и есть. Мы не против мирного населения воюем. Просто так произошло, что они живут на территории, где происходят эти все действия.

○ ○ ○

— Вы чувствовали, что Украина могла на нас напасть?

— Конечно, они на состязаниях спортивных [кричали]: на гиляку — на херяку. Потом бомбу атомную могли изобрести.

○ ○ ○

— У нас же вот к украинцам нормально относятся, правильно?

— Нам многие говорили, что «хохлов надо наказать».

— Правильно, наказать надо!

○ ○ ○

— Пусть как в Америке разные штаты, так и у нас — пусть все будут вместе: Украина, Чувашия, но все вместе, братские народы, как, грубо говоря, СССР с республиками. А у нас все это разбили, раздробили. Как огромное предприятие — ты его разбей на части и заберешь за бесценок.

— Вы не считаете, что Украина — суверенное государство?

— Я считаю, что Донецк и Луганск — это суверенное государство. Они выразили свою независимость — так дайте им независимость. Почему вы не даете?!

В один из первых дней войны я ехал в трамвае от «Новокузнецкой» к «Чистым Прудам». Через проход сидела бабка лет семидесяти, которая вдруг ни с того ни с сего начала ругаться на «предателей» — в тот день где-то в центре был антивоенный митинг. Я сказал ей, что я как раз такой «предатель», и у нее сразу сорвало резьбу. Повернувшись ко мне, она долго орала что-то безумное и ужасно злое.

— Я бы вас просто всех расстреляла! Вы эгоисты! Война им не нравится! А почему вы на войну не идете, а? Шли бы на войну! Хохлы всегда такие были! Я в Тернополе работала, там была женщина, она еще тогда мне сказала: «Я бы вас, москалей, всех перестреляла». Это нормально, вы мне скажите?!

Бабка была безобразна, ее крик был абсурдным, полным противоречий. Но ее не имело смысла на них ловить. Наоборот — то, что она пыталась выразить, крылось как раз в них. 

Мы заметили, что реальные чувства людей проявлялись не столько в речовке, сколько в мелких замечаниях, оговорках, наездах, избеганиях, противоречиях, интонациях, взглядах, позах. 

Один пожилой чиновник, которого мы остановили в торговом центре с женой, всякий раз, когда я задавал неудобный вопрос, отворачивался от меня, как ребенок, и стоял спиной. Это была очень трогательная пара, добрейшие люди, в жизни никого не обидевшие. Они горячо и искренне поддерживали войну. Муж с испуганными глазами слушал мои вопросы про бомбардировки Харькова. А потом достал ручку и аккуратно переписал данные моей пресс-карты.

Цинизм

Мы заходим в кафе в маленьком городке Калужской области. За дальним столиком сидят две аккуратные молодые женщины из районной администрации. Они совсем не против поболтать с журналистом, это скрасит их обед. 

— Вас война не пугает?

— Нет, я патриот, — бодро говорит холеная девушка. — Я единственно против чего — мировой политики в отношении российских спортсменов. Мне не жалко ни срочников, ни украинцев, ни русских, ни военных, ни мирных — мне жалко спортсменов! Их никуда не допускают! Он жизнь угрохал, чтобы отстоять честь своей страны, тренировался по 14 часов в сутки…

— И это расстраивает сильнее, чем гибель мирных людей?

— Да!

Девушка говорит громко, глядя в пространство, словно делая заявление. Она бравирует своим цинизмом, а ее подружка с любопытством на меня посматривает. 

Сетования про Олимпиаду я слышал множество раз. Это прекрасный повод для возмущения. Не нужно думать, как ты относишься к бомбардировке городов. Просто вспоминаешь, как обидели наших спортсменов или Валерия Гергиева (он же великий дирижер!), — и война отходит на третий план.

— У нас не война! Происходят военные действия в рамках спецоперации по освобождению. Если бы наши войска не вошли, то их [войска] бы вошли к нам!

Девушка чеканит фразы, получая заметное удовольствие от их риторической мощи. Ей кажется, что возможность определять, что будет считаться правдой, — и есть сила. Я прислушиваюсь к ее интонации: она наглая и равнодушная. 

— Почему вы думаете, что Украина бы на нас напала?

— Ванга предсказывала, что к 2026 году Россия станет мировой империей. Ну а по-другому стать великой державой невозможно. Всегда в истории это шло за счет присоединения территорий.

На Вангу ссылались четыре собеседницы, которым, вероятно, важна картина предопределенности.

— Так мы захватываем Украину?

— Нет, мы освобождаем. У нас нет цели захватить их земли. Пускай там сами вошкаются.

Это словцо выражает презрительное отношение к Украине, которое, как я замечаю, очень популярно. 

Девушку не смущает, что она себе противоречит. Для нее это просто пинг-понг, непринужденный троллинг оппонента. Все эти вопросы про войну — вражеский дискурс, и ее задача — просто отбивать мячи. Но я чувствую, что в произнесении противоречащих друг другу утверждений есть еще какой-то психологический смысл. 

  • «Американцы хотят захватить Украину, посмотрите, какая страна!» — «Да никому эта Украина на хрен не нужна! Они же нищеброды…» 
  • «Простые люди ждут, когда мы нацистов уберем!» — «Да хохлы нас всегда ненавидели!»
  • «Мы же один народ!» — «Они там людьми никогда и не были!»
  • «Правильно, что [Путин] начал войну, давно пора было порядок навести!» — «Америка потирает ручки, стравив славян между собой». 
  • «Ситуация тяжелая, но, я считаю, другого выхода у нас не было!» — «Европейцы сами провоцировали: Путин, ну когда ты нападешь на Украину? Ну давай!»
  • «Если бы не мы, они бы первые напали!» — «Они же воевать не умеют, за людей прячутся…»

Есть что-то трансовое в том, когда человек говорит одно — и тут же противоположное. Похоже, это реакция на безвыходное положение. Психика не знает, как относиться к происходящему, а одновременное произнесение противоположных вещей как-то устраняет тебя из этой реальности: тебя тут как будто нет.

— А вас правда не трогает гибель людей? — спрашиваю я девушку.

— Слушайте, от того, что мы вам сейчас скажем, ничего не изменится. Даже если мы сейчас изменим свое отношение, что изменится? Ничего. Смысл?! Зачем об этом думать? Подумайте лучше о родных и близких. Дайте им больше любви.

○ ○ ○

Вечером в том же кафе мы встретили модного молодого парня с бородкой. 

— Че, дядю Вову (так многие молодые люди в России называют Путина, — прим. «Медузы») не любите? Зеленский-дурачок вам нравится? Ничего, дядя Вова с ними разберется. Я его поддерживаю.

Когда чувак ушел, знакомая сказала, что знает его: это крупный оптовый драгдилер, ведущий бизнес вдали от Москвы, чтобы «не светиться». «Дядю Вову» поддерживал человек, которого тот посадил бы на 15 лет.

— Да просто у него все нормально, его жизнь устраивает, — объяснила подруга.

Позже я имел многочасовой спор с молодым дьяконом, а по совместительству бизнесменом. Он доказывал, что Россия — самая свободная страна в мире, здесь никто не мешает ему зарабатывать деньги. Он тоже полностью поддерживал «операцию», сравнивая Украину с «подростком-наркоманом», которого надо «принудительно лечить».

С чиновницей и драгдилером его объединяло то, что у всех них было «все нормально». Им было что терять, поэтому им не хотелось думать о чем-то неприятном. Причастность к силе — выгодная стратегия: встаешь на сторону сильного и получаешь больше. 

Отсутствие противоречий

Я встретил только одного человека, который не догадывался о том, что творится в Украине. Это была 30-летняя женщина, работавшая в булочной в маленьком городке. Я чувствовал, что она искренне удивляется моим вопросам.

— Что вы чувствуете по поводу Украины? 

— Ну, Россия победит.

— А что там происходит?

— Мне рассказывают, что там истребляют фашистов. Мне рассказывают соседи, что за нас там чеченские войска. Все нормально. Мы победим в любой ситуации.

— А города там бомбят?

— Наши бомбят города? — женщина задумалась. — Я думаю, нет. Они [украинцы] все подстраивают, специально снимают фейковые репортажи. 

— А что чувствует население?

— Они все в Россию бегут. Они в России чувствуют защиту. Там же [в Украине] террористы, они же бомбят. Им без разницы: ребенок, женщина… Буквально — террористы, фашисты. А мы за мир, а не за войну. Мы же не хотели этой войны. Они хотели эту войну.

— Украина ввела войска в Россию?

— Они восемь лет готовились к этой войне. Рыли окопы, пичкали оружием. Они же готовились, правильно?

— Чтобы напасть на Россию?

— Ну не то чтобы напасть… Но они же хотели этого?.. А вы что, за Украину? Если честно, я больше не хочу говорить.

Я видел, что она действительно не подозревала, что ее представления могут не соответствовать действительности. Она просто верила телевизору и даже не задумывалась, что войной можно интересоваться как какой-то реальностью, думать иначе. Она смотрела на меня испуганно, словно я предложил ей какой-то наркотик.

Другим крайним случаем была парочка модных ребят, которых мы встретили в торговом центре. Они, наоборот, отлично понимали, что происходит, и были за войну, бомбежки городов и убийство мирного населения. Один из них, мощный парень с холодными глазами, спокойно произнес, что и сам «всех их» пошел бы убивать.

— Я думал, что дядя Вова грохнет Украину в 2016 году, когда они на митинг с фотками Бандеры вышли. Надо было, чтобы «Град» не останавливался, и по фигу, что это мирные жители.

— Вам правда по фигу?

— Конечно, по херу. Почему фашистам было по херу на наших мирных жителей? 

— Может, потому, что они были фашистами?

— Мы с их стороны были фашистами, они — с нашей.

— Мирными жителями можно пожертвовать?

— Да. А можно терпеть фашизм в XXI веке? Это угрожает всему остальному миру.

Но в подавляющем большинстве случаев такой простоты не было. Люди догадывались о том, что происходит, и защищались от этого: «Людей жалко, но что поделать. Лес рубят — щепки летят». 

Глава 2

Мы и они

Родственники

Среди «не прошибаемых» никакими аргументами было несколько похожих друг на друга злобноватых женщин под шестьдесят. Они верили в ядерное и бактериологическое оружие Украины (одна даже доказывала, что оно на нее уже действует) и вообще поражали тем, что в их речах не было ничего, кроме телевыдумок. Только герметичная придуманная реальность.

«Наши [украинских] солдат напоили, накормили и отдали. Я считаю, с ними слишком гуманно поступают. А они наших, кого в плен брали, — живьем кожу снимали. Это как, нормально?»

«Я очень боялась, что они [украинская армия] начнут бомбить Ростов, Цимлянск. Эта техника, вооружение, эта бесконечная накачка „Убей русского, убей русского“, — говорит другая посетительница торгового центра, 60-летняя женщина с сумкой-тележкой. — Я знаю, что в Киеве [происходит], это непреходящий ужас. Там нет власти, там полная анархия, [украинцы] будут только рады, если наши войдут и уберут этих товарищей, которые приготовились убивать до последнего украинца. Вот их [националистов] цель — очистить территорию от украинцев».

Удивительно, но у всех этих женщин оказывались родственники или подруги в Украине. Они даже созванивались во время войны, но начисто, наглухо отказывались верить их словам.

«Я думаю, что украинцы — сволочи, — продолжает женщина с сумкой-тележкой. — У меня там подружка живет, она написала: не звони. Потому что их там преследуют, если они вдруг оказываются пророссийскими. Если она о России два слова хороших сказала, это плохо для нее закончится».

С большим трудом нам пришлось вытягивать, что именно говорили этим женщинам родственники.

— Ну… Негатив…

○ ○ ○

Я уже слышал это слово — от собственной мамы. На третий день войны я приехал к ней в гости, а она вдруг стала говорить про точечные удары и «куда смотрели восемь лет». Я стал рассказывать про бомбардировки, про знакомую харьковскую девушку, которая в ужасе звонила мне в перерыве между обстрелами. Объяснил, что идет настоящая война и я не понимаю, как люди не видят этой чудовищной вещи. Мама сидела потупившись, глядя в пол.

— Люди устали от негатива, — выдохнула она.

Эта фраза что-то объясняла. Всякий раз за последние 20 лет, когда я случайно слышал телевизор, там чем-то запугивали: мигрантами, «гейропой», бандеровцами, но главное — просто чужими людьми. Полагаю, этого хотела сама аудитория. Возможно, страх перед чем-то определенным был легче, чем страх неизвестности, который люди пережили в 1990-е. 

Теперь все эти женщины предпочитали верить в выдуманные ужасы, а не в реальные, о которых кричали им в трубку близкие люди. 

— Она пишет не то, что думает, — рассказывает нам женщина в московском торговом центре о своей подруге из Украины. — Негатив пишет. Говорит негатив, а показывает мне… — женщина делает какие-то быстрые, неуловимые жесты и гримасы, которые должны означать, что ее подруга специально говорит неправду, опасаясь прослушки. 

— У вас есть родственники в Украине? — спрашиваем мы другую женщину.

— Есть. Которым дуют в уши и очень хорошо промывают мозги. Они ничего не знали про Донецк и про Луганск, у них все было хорошо. А сейчас упал снаряд километрах в пяти на аэродром и — «боженьки-боженьки!»

— Вы созванивались? Как поговорили?

— Никак, плохо. Очень надеюсь, что ко мне приедет сестра [из Украины], я ее усажу «Россию-24» смотреть, неделя пройдет — и у нее уже в голове что-то поменяется.

— А если вас туда посадить, в Украину?

— А я туда не поеду! Там промывание очень умное идет! 

Оказалось, что у одной из женщин, которые горячо поддерживали войну, муж из Украины.

— Что он сейчас чувствует? — спросили мы ее.

— Что! Страх за свою маму, переживает. 

— Как думаете, а что украинцы чувствуют?

— Вы меня провоцируете? Я же сказала, что я за!

Я понимаю, что муж думает совсем не то, что она. Однако это заставляет ее не сомневаться, а, наоборот, укреплять свои взгляды.

— У меня есть школьные друзья, у них родственники на Украине, — говорила жена отставного чиновника, явно добрая женщина. — Пришла к ним, а они так отрицательно относятся!.. Слава богу, у нас там никого из родных нет. 

Она знала, что, будь у нее там близкие, она столкнулась бы с неразрешимым противоречием и не смогла бы отгородиться. Поэтому нет — и хорошо.

— Пишите: поддерживаю! У них одна пропаганда, у нас другая. Я верю в то, что тут говорят, — бесхитростно объяснял мне дворник на московском рынке. — Подруга школьная уехала туда, в Киеве живет. Переписывались, дело до свадьбы чуть не получилось. И вдруг у нас противоположные взгляды стали. Там санитарную машину обстреляли. Она думает, что это дончане (военные формирования самопровозглашенной ДНР, — прим. «Медузы») специально стреляли. А мы знаем, что ихние. Мы по санитарной машине будем стрелять? Да у меня в голове такое не укладывается! Я прочел — и перестал писать. Человек совсем другой стал…

Я удивился, что он так легко испугался женщины, в которую был влюблен. Он просто отказался от личных планов ради ощущения своей правоты.

Украинцы все время спрашивают: неужели россияне не знают, что происходит? Да, в большинстве своем не знают. Хотя понимают. Минут через пятнадцать все сторонники «спецоперации» мимоходом признавали: ну да, наверное, города бомбят, люди гибнут и все в Украине нас ненавидят. На каком-то уровне это понимают все — но не знают. И отказываются узнавать — даже если у них есть прямые свидетельства близких людей.

Братский народ

Я обнаруживаю, что слова про «братский народ» для большинства людей уже ничего не значат. Это чистая риторика. Люди в Харькове и Мариуполе по-прежнему говорят на русском языке, но «своими» в России их, на самом деле, никто не считает. Братство, ощущение одного народа возникает не из языка, а из повседневного опыта людей, миллионов мелких контактов, телефонных звонков, общих дел, живых связей. Всего этого после распада СССР стало несравнимо меньше.